МЫ РОДИЛИСЬ,
ЧТОБЫ БЫТЬ СВОБОДНЫМИ

У КОРЫТА

← к списку статей




У меня складывалось впечатление, что в редакции мне нет конкуренции. На меня работал старый запас знаний. Как злокачественная опухоль, во мне разрасталось ощущение собственной незаменимости. Конечно, эта уверенность оставалась, если можно так выразиться, в потенции. Я фиксировал ли?ь тенденцию и продолжал жить, как жил. Но то, что нежелательная предрасположенность наклевывалась, становилась частью моей натуры и угрожало в скором времени укрепиться и подчинить, беспокоило меня. Я не хотел превращаться в раздобрев?его и зажрав?егося аппаратчика. Но и давал себе отчет в том, что надо мной нависла реальная угроза. В юности все исполнены благородства и высоких помыслов. Но это не ме?ало вчера?ним почитателям Хемингуэя и Сартра превращаться в бюрократов, хамов, взяточников, номенклатурных бонз, бабников.

Мой водитель, Александр Яковлевич, болтливый и необязательный человек, вечно что-то теряющий и добивающий донимал меня байками о своих сексуальных похождениях во время отпусков, немало рассказывал и о том, как служебные ма?ины заменяют послу?ных джинов, которые доставляют досточтимых \"слуг народа\" к любовницам, как ?оферы покупают им водку и коньяк

Вместе     со    служебной     ма?иной,    телефоном-верту?кой, койкой в спецбольнице и прочими приятными признаками номенклатурной принадлежности посвященный получает в нагрузку одну маленькую ?тучку: страх.

Страх того, что все это благополучие с ?икарным кабинетом, черной \"Волгой\", длинноногими секретар?ами в  один   миг  рассыплется. Страх  потерять   место.

Подсчитаем, что давала мне моя должность: триста рублей в месяц оклад, квартальная премия в размере полуоклада, ма?ина в распоряжении, необходимые связи, перспективы карьеры при известном послу?ании и усердии. Конечно, с этими приобретениями расставаться не хотелось.

Наверное, в этом и кроется одна из загадок номенклатуры, ее относительного бессмертия в на?ей стране: она приписывает к себе, как некогда приписывали крепостных крестьян к заводам. Попал в обойму — и теперь для тебя есть только один путь - вперед и вы?е. Остановился — это уже поражение в жизни. Поэтому все, кто вращается в номенклатуре, — конформисты.

Состояние страха, спаяв?ее всех нас, толпив?ихся у    корму?ки,    обнаруживается    повсюду.    Особенно заметно это было на партийно-хозяйственных совещаниях, которые проводил первый секретарь крайкома КПСС  ?.С. Болдырев.   Он   в   искусстве   владел   приемом нагнетания  страха. Мне случалось не раз присутствовать на    совещаниях,    на    которых    обсуждались    такие вопросы,    как    внедрение    интенсивной    технологии выращивания  зерновых,  строительство  овощехранилищ, уборка     кукурузы     и     им     подобное.     Осуществляя руководящую роль,   КПСС  в  лице  партийного  фун­кционера регионального  мас?таба доводила  передовые идеи до руководителей хозяйств и специалистов. Не знаю,   воспринимал   ли   кто-нибудь   из   собрав?ихся всерьез откровения вождя. Просто считалось, что они необходимы.    Они    мобилизуют,    настраивают,    как, например,    нагоняи    ?кольникам    на    родительских собраниях.

...Помню я сидел в пятом-?естом ряду, что-то записывал в блокнот, потому что мне предстояло писать репортаж-отчет об этом выдающемся событии, а рядом или сзади бледнел или краснел кто-то из руководителей, избранный очередной ми?енью для назидания прочим. Обычно подобные мероприятия использовались не только для изложения ценных указаний, но и для сведения счетов с кем-то из номенклатуры, кто, по мнению аппарата, созрел для катапультирования с должности. Подобные пертурбации происходили постоянно и носили, можно сказать, перманентный характер. Волк - санитар природы.

Однажды в черный список попал заместитель начальника краевого управления сельского хозяйства В. Чернов, в которого Болдырев и метал прицельные молнии. В выражениях он не стеснялся, обзывал того бездельником, протирающим ?таны. ?ногда его гневный и мстительный тяжелый взгляд, не долетая до Чернова, втыкался в меня, и я, словно напроказив?ий ?кольник, испытывал острое желание пригнуться и спрятаться за спину соседа, а то и вовсе сползти под лавку. По-моему, нечто подобное испытывали и все собрав?иеся седовласые и солидные люди. Когда выволочка заканчивалась, все, кого на сей раз не зацепило, — а при желании инструктор, готовив?ий справку для первого секретаря, мог на любого накопать \"жукчов\" – выходили, облегченно вздохнув, оживленно переговариваясь.

В отсутствие редактора я посещал заседания бюро краевого комитета партии.

Неболь?ой конференц-зал примыкал к кабинету первого секретаря. На пятом этаже «Белого дома», , зоне обитания \"самого\", царила своя, особая обстановка. Здесь было и просторнее, и, как мне казалось, разряженнее. ? малолюднее. Попадав?ие сюда словно сжимались в росте и передвигались по коридору сдержаннее, втягивая в плечи голову.

— На пятом этаже коленки подгибаются и у тех, кто ногами открывает дверь на других этажах, — поделился наблюдением знакомый инструктор.

Я подсмотрел, как, срочно вызванный, торопливо семенил по коридору грузный второй секретарь крайкома Н.С. Еремин, смахивающий на мультипли­кационного Бегемота из заставки к мультику \"Ну,погоди!\"

Никем не замечаемый и не понукаемый, он источал внутреннюю готовность раствориться в воле вызвав?его его ?ефа.

Мне часто приходилось общаться с секретарями крайкома. В кабинете секретаря крайкома В. Николаева как-то мы просматривали отчет с заседания бюро, который по традиции перед отправкой в печать визировали все секретари, а если на месте был первый - то и он.

...Малиновой трелью ожил красный телефон прямой связи. Николаев мгновенно вскинулся к телефонной трубке, приподняв?ись в кресле — реф­лекс субординации и подчиненности. Перехватив мой любопытствующий взгляд, он, как мне показалось, смутился. Однако не счел нужным скрывать своего почтения к телефонному аппарату, связывающему его с  ?ефом.

— Да, ?ван Сергеевич... Хоро?о, ?ван Сергеевич... Будет сделано, ?ван Сергеевич...

Впрочем, что это я иронизирую. Когда мне приходилось самому ды?ать в телефонную трубку, из микрофона которой вырывались отрывистые фразы того же Николаева, не так ли я дергался и не представлял ли такое же жалкое зрелище, как и мой собеседник? Приняв правила игры системы, нужно было по ним играть.

На первых порах это нескрываемое подобострастие меня удивляло. По моим представлениям, все эти люди, добрав?иеся до вер?ин власти в крае, стояли рядом с Болдыревым. Он был первым среди равных. Ну, вырвался чуть-чуть вперед, избран первым секретарем. А кто-то вторым, третьим. Пусть у него на десять, пятнадцать пунктов вы?е партийный рейтинг.

Так   или   примерно   так   рассуждает   нормальный человек.

Это заблуждение. Если бы удалось сконструировать прибор, который измеряет условный удельный вес партийного функционера, то его стрелочка показала бы невероятный результат. Между \"первым лицом\" и стоящим за ним \"вторым лицом\" разрыв не на проценты, в разы. ? так на всех уровнях. ? это, конечно, не отражение личных достоинств, интеллекта, ума. Все в руках первого человека, в том числе и судьба любого аппаратчика, начиная от ма?инистки и кончая секретарями. Связь с ним для карьеры партийного функционера - что пуповина, связывающая зароды? с жизненной силой матери. Одним движением пальца он может либо вознести, либо низвергнуть...

Когда Болдырев отсутствовал, визировка проходила быстро. Секретари прочитывали текст по диагонали, полагаясь на газетчиков. Он же требовал более содержательных и четких формулировок, и по его замечаниям я сложил представление о том, что его интеллект вы?е, чем у коллег. Но его вме?ательство вносило и нервозность. Нередко он заставлял переделывать фразы \"углублять\", \"обобщать\" там, где вполне можно было бы и обойтись. К тому же к нему трудно было пробиться, удавалось сделать это поздним вечером, и газета безнадежно задерживалась. Но чувствовалось в его привередливости и придирчивости и что-то, как мне казалось, от хозяина, более чем сподвижники, болеющего за дело, которое он возглавляет. Этого не отниме?ь.

Самый первый свой отчет я писал, не зная ни особенностей этого жанра, ни уже сложив?ихся традиций и технологии написания и сбора материала, и отнесся к работе небрежно: подумае?ь мне, отчет.

Неуважительному отно?ению к бюро способствовала декоративная пустота его заседаний. Ни реального обсуждения проблем, ни дискуссий я здесь не обнаружил. ?тоги \"обсуждения\" известны еще до того, как члены бюро рассаживались за свой олимпийский полуовальный стол, предмет карьерных вожделений не одного чиновника. Справка подготовлена, проект ре?ения    написан.    Виновник,   которого   удостоили мести \"быть заслу?анным\", получал десять-пятнадцать минут на оправдательный  лепет. Но  его никто  не слу?ал, всем все было ясно; аргументы низвергались в  пустоту. Проверяющий  зачитывал  обвинительный приговор.   Члены   правящего   конклава   с   мудрым видом авгуров задавали вопросы. Поскольку никто из них не мог глубоко знать существа дела, — а на бюро выносились   самые   разные   проблемы   бесконечной жизни, ответчика запутывали вопросами, преимущественно \"политическими\", поверхностными, очень  часто демагогическими  —  в  зависимости  от того, насколько    жестоко собирались  прищучить. Потом вожди \"обменивались мнениями\", а луч?е бы сказать  —  пафосом.  Заключало  спектакль  сольное выступление первого секретаря, которому пригла?енные -  постоянная публика из верху?ки номенклатуры, за каждым из которых закреплено персональное место с  бирочкой  на столе,  —  внимали  с трепетом.

Принимая ре?ения, члены бюро смотрели на первого: никаких разногласий с ним не было; как голосовать, угадывали по его лицу, репликам, движению бровей.

Главное действие состояло в том, чтобы устроить выволочку   директору   завода,   секретарю   райкома, начальнику    управления.    Каждый    пригла?енный должен уйти отсюда с твердым убеждением: у бюро руки длинные, все видим, все знаем, в любую минуту достанем. Если он пытался сопротивляться, вопросов к нему становилось боль?е, и они принимали более жестокую направленность. Бывалые чиновники изб­ирали тактику защиты щенка, перевернув?егося на спинку  и подняв?его  лапки:  они  каялись  во  всех возможных о?ибках, согла?ались со всеми замечаниями и   подобострастно   благодарили   и   проверяющих,   и членов   бюро   за   поддержку   и   науку.   Кающихся любили    и    прощали.    Но не дай бог,  если кто-то надумывал    сопротивляться, препираться!    В    его аргументы просто не вслу?ивались. Я был свидетелем, как   добивали   того,   кто   говорил   здравые   мысли, пытаясь доказать свою правоту: кончилось тем, что записанное в проекте наказание ужесточалось. Даже если это было явно несправедливо, все помалкивали и делали вид, что ничего не произо?ло. Бунт, собственное мнение не поощрялись ни в каком виде.

Размы?ляя о социальной функции заседаний бюро, на которых не рождалось, да и не могло родиться ни одной мысли, я при?ел к такому выводу: воздействие этого \"коллегиального органа управления\" состояло в постоянном устра?ении. Любой чиновник помнил о своей бренности и \"конечности\" в своей должности. Страх поддерживал в номенклатуре дисциплину.

Мой первый отчет бюро, признаюсь честно, получился не очень.

Болдырев долго чиркал пером, брезгливо поджимал губы, наконец, не сдержался:

— Какая посредственность, — негромко, но так, чтобы я расслы?ал, процедил он сквозь зубы.

В этой унизительной ситуации безответный журналист не мог ничего возразить. Но, кроме оскорбления, я пережил и стыд за халтуру, которую накрапал. Профессионал высокого класса должен им оставаться всегда. \"Партократ\", которого я не любил и, не скрою, боялся тогда, дал мне хоро?ий урок профессиональной взыскательности к себе.

Бюрократия научилась выключать в человеке личность. А кто может оказать сопротивление диктату, безнравственности? Только личность. Вы можете быть самым честным человеком, но если в вас не развито чувство  личного достоинства  -  в минуту опасности вы поведете себя как трус.

Позор подобного страха мне известен, я пережил его на своем опыте. Причем, не занимая и номенклатурный пост.

В редакции \"Ставропольской правды\" делили три квартиры в новом издательском, или, как еще говорили, крайкомовском доме.

Одну из них на предварительном распределении профком выделил корреспонденту Сергею Сутулову. Утонченный эстет с печальными глазами и нежным, добрым лицом, Сергей поклонялся Андрею Вознесен­скому, писал лирические стихи и в любую свою замет­ку норовил воткнуть красивую строчку, а то и целое четверости?ие. Он искал героев необычных, нескуч­ных, находил и подселял в на?у производственно-пар­тийную газету к мастерам высоких надоев людей, ко­торые что-то ищут. Поэтический талант Сергея экс­плуатировался профкомом, который заказывал ему к дням рождения сотрудников поздравительные тексты, и он, пыхтя и чертыхаясь, скрипел пером.

Мы, друзья Сергея, средне-молодые журналисты тридцати-тридцатипятилетнего возраста, радовались за товарища. Никто не сомневался в прочности на?его союза. Вечеринки с вином, дебаты на политические и философские темы, обсуждения последних новинок литературы и кино, общая увлеченность ?ахматами — маленький мирок вполне счастливых людей. ? вот на?е товарищество подвергалось испытанию на проч­ность.

Тогда?ний редактор \"Ставрополки\" — ?ван Михай­лович Зубенко при многих своих положительных ка­чествах - ум, эрудиция, воля, журналистский талант — обладал еще и той дозой строптивости и непредска­зуемости, которые граничат с самодурством.

Ни с того ни с сего он надумал вме?аться в рас­пределительный процесс. С изумлением узнал кол­лектив о его намерении намеченную для Сергея квартиру отдать уходящему на пенсию худож­нику Евгению Никандровичу Михалеву. Михалев не имел никакого отно?ения к очереди на жилье, поскольку жил в трехкомнатной квартире. Эта же привлекла его тем, что ближе к центру, располагалась в престижном крайкомовском доме с улуч?енной планировкой.

Можно догадываться о причинах нерасположеннос­ти редактора к Сутулову: тот ради газеты не клал жи­вота, работал от девяти до ?ести. Обязанности свои выполнял, но, как говорится, не горел.

— Ну не  виноват  же  я в том,  что  люблю  своих детей, Петю и Ма?у, люблю играть с ними...-  как-то проговорил он.

А работа — всего ли?ь работа, какая бы интересная она ни была. Сегодня я с ним согласен. ? думаю: а может быть, как раз в том и состояло гражданское мужество в годы застоя, да и вообще строительства коммунизма, чтобы не вкалывать на износ, а демонстративно любить свою семью, своих близких, а не \"на?е общее дело\"?

Но тогда мне это не нравилось. Вскормленный на принципе \"прежде думай о Родине, а потом о себе\", я находил какое-то сладосрастие в том, чтобы на два-три часа задерживаться в \"конторе\", прихватывать еще пару часов дома для газетных хлопот и, конечно же, не забывать \"альма матер\" и в субботу, и воскресенье.

В своих очерках, особенно в молодежке, я писал о людях самоотверженных, ставящих дело вы?е не только комфорта, но и собственной жизни. Я не кривил ду?ой, когда рассказывал о них. Я их понимал, потому что сам жил по такой же формуле: служение более высокому, чем я сам, принципу.

Мой стар?ий друг и в чем-то учитель, заведующий отделом коммунистического воспитания в \"Комсомольце Кубани\" Володя Бурлаков, написал очерк о Константине Борике. В тридцатые годы это был знаменитый на всю страну кубанский комбайнер. Он восхищал журналистов и партийных работников — может быть, только их, так как, подозреваю, боль?инство селян ко всем этим подвигам и попыткам превратить труд в беговую дорожку относились прохладно — своими рекордами. Он умудрялся косить даже ночью. За сезон он выполнил однажды несколько десятков норм. Но — отказался получать дополнительную зарплату.

— Я не хочу богатеть в одиночку, — якобы произнес герой, когда ему предложили выплатить всю зарплату. Эти слова, если их не придумали журналисты, отражали мировоззрение, качественно иной уровень самоосмысления человека. Думаю, что они отражали настроения какой-то доли - едва ли очень заметной — сельской молодежи, увлеченной комсомольскими лозунгами и призывами.

Меня эти слова потрясли своей библейской многомерностью и завер?енностью. К ним нечего добавить, в них -- весь человек. Мировоззрение целого поколения.

Несколько лет спустя я познакомился в Минеральных Водах с Михаилом Григорьевичем Золотаревым, \"железнодорожным стахановцем\" тридцатых годов. На минераловодской железнодорожной станции до сих пор стоит на постаменте его паровоз, став?ий музейной реликвией. Он во все это верил. В тридцать девятом году он сам подарил детскому саду дом, которым его за трудовые достижения наградили по личному указанию Сталина.

-  Зачем?  - спросил  я  его.

Задумчиво одухотворенное, красивое лицо семидесятипятилетнего человека, которого и стариком-то не назове?ь...

Наверное, этот вопрос бессмысленно задавать людям такого склада. Они были и жили так, как умели. Я многих из них знал. Я люблю их. Но они очень одиноки. Общество не может состоять из праведников.

Бурлаков снабдил свой рассказ глубокими размы?лениями на эту тему. ? они были очень мне близки.

Мне представлялось нормальным растрачивать свои силы, время, талант на \"общее дело\", не получая никакой материальной за это отдачи. Я с удовольствием тратил время на стажеров, ?коляров, учив?ихся писать, молодых корреспондентов, часами читая им лекции, подправляя, а то и переписывая материалы. \"Меня когда-то учили журналистике, теперь я должен возвращать долг\" - говорил об этом я вслух. Хотя в этом уже присутствовало какое-то искажение: думать меня никто не учил, кроме тех великих, которых я читал и до \"Комсомольца Кубани\" - Пу?кин, Толстой, Сократ, Платон, Гете, Гегель, Маркс...

Отдаваясь альтруистическому порыву, я, думаю, где-то переступал границы нормального. Распыляясь на еще вчера мне незнакомых людей, которые потом бесследно исчезали из моей жизни, отдавая чужим часы, дни, недели, я отнимал время от себя, от дома, близких, от дочери...

На божьем суде с меня будет за что спросить, и я готов к нелицеприятному разговору. Но одно обвинение, самое стра?ное, я сам предъявляю себе чуть не каждый день. Оно, время от времени, погружает мою ду?у в расплавленный металл.

Нужно было срочно писать боль?ой материал. Я поднялся в четыре утра и к семи с головой утонул в переживания героя очерка. Мягкие лучи сентябрьского солнца вызолотили ча?ки и тарелки на кухонной су?илке. Я настолько увлекся, что вздрогнул от неожиданно скрипнув?ей двери: на пороге, покачиваясь как стебелек и нетвердо держась на ножках, стояла полуторагодовалая дочь Аленка. Она только что проснулась и притопала ко мне. Она протирала кулачком глазки и, словно бутончик розы к солнцу, повернула свое сияющее и радостное личико ко мне и улыбалась: в мире все в порядке, потому что папа рядом.

Мне бы протянуть к малютке руки, прижать бы и поцеловать ее - всего бы минутку.

Но  я  был  очень  занят.

У  меня  было  срочное  редакционное  дело.

Дело  я  ставил  вы?е  всего.

Как водолаз, быстро поднятый с боль?ой глубины, заболевает от вскипания крови, так и я, резко оторванный от \"дела\", вскипаю, раздражаюсь.

Я — мстительная память садистски отчетливо разворачивает передо мной замедленные кадры, — бесцеремонно развернув малы?ку от себя, тихонько вытолкнул в коридор:

-  ?ди   к   маме...

? закрыл за ней дверь. Закрыл плотно, применив махровое полотенце, которое было просунуто в проем и оградило меня от отрывающих от \"дела\" визитов.

Эта сцена преследует меня, она стала моим наваждением. Боже мой, сколько бы я дал, чтобы по золотому солнечному лучу скользнуть в то утро...

Но  вернусь  к  Сутулову  и  его  квартире.

Профком  поддержал   идею  ?ефа.

Но случилось непредвиденное и небывалое: корреспондент взбунтовался. Сергей обратился в крайсовпроф с жалобой и на редактора, и на профком.

Этого никто не ожидал и, что не менее интересно, никто не одобрил. У коллектива жестокая коллективная логика. Воспитанные в холопском повиновении придурям начальника, мы не способны открыто восставать, и поэтому готовы осудить коллегу восстав?его.

\"Дело\" Сутулова рассматривалось на совместном заседании партбюро, редколлегии и профкома редакции. Про себя я полагал, что квартира положена Сергею. Но мне не нравилась его настырность. Я сам не умел защищать свои личные интересы и возводил эту ущербность в добродетель.

Зубенко заставил высказаться каждого. Этакое утро стрелецкой казни - все повязаны круговой порукой. Мы по очереди рассуждали о праве коллектива вручать квартиру, кому пожелаем.

Подо?ел мой черед держать речь. Зубенко впился в меня немигающим взглядом. А я и не собирался возражать. Я, как муха к липучей ленте, приклеился к страху... Я не боялся возможной завтра?ней мести своего начальника, меня не заботило понижение в должности — незадолго до этого он произвел меня в заведующие агропромы?ленным отделом. ? даже перспектива изгнания из редакции - самая неприятная для журналиста угроза — не смущала меня. Нет, причина, по которой я говорил не то, что думаю, а если еще точнее, почему я заставил себя думать и говорить, как того требовал начальник, совсем в другом. Я не ре?ался противоречить, или, как в старину говорили, суперечить. Запрограммированный на лояльность администрации, я был не способен ей оппонировать. В генах русского человека есть способность на бунт, на неконструктивный взрыв, когда гори все синим пламенем; спокойное обсуж­дение противоречий, \"парламентское\" противостояние нам чуждо.

Мы рассуждаем о страхе как о норме на?ей жизни. Но он — разнолик, и среди его ипостасей -- отсутствие гражданского мужества. Того самого, которое постоянно держит порох сухим для защиты своих прав в диалоге с власть имущими.

Сутулое квартиру отвоевал: выяснилось, что закон на его стороне. А все на?и рассуждения о праве коллектива — чепуха. У меня с тех пор щеки жжет стыдом при воспоминании позорного эпизода.

- Я знаю, что у меня в редакции нет настоящих друзей, которые будут меня защищать, - сказал он мне за полчаса до экзекуторского заседания партбюро, редколлегии и профкома.

Я  опустил  глаза.

? все мы, собрав?иеся на судилище, добросовестно подтвердили: да, у него нет в редакции настоящих друзей, которые будут защищать его. А у кого из нас такие друзья были?

Никто из нас не сказал ни слова в его защиту. Я мямлил нечто о том, что не вижу ничего оскорбительного для редакции в том, что он защищает свои права, даже если и неправильно их понимает, и про?у не допустить репрессий к нему за диссидентство.

Несколько дней спустя Сергей переезжал в новую квартиру. Обычно праздничное и ?умное в таких случаях мероприятие, это про?ло незаметно, тихо. Никто не помог ему переносить вещи. Мы прикрывали свое коллективное малоду?ие мстительным отчуждением от \"некрасивого\" поступка товарища.

Где сегодня ?ван Михайлович Зубенко, поставив?ий нас на колени и заставив?ий переступить через совесть?

Где на? сплоченный коллектив, \"честь\" которого мы дружно якобы отстаивали?