МЫ РОДИЛИСЬ,
ЧТОБЫ БЫТЬ СВОБОДНЫМИ

← к списку статей



 

ПРОЩАЙ, БОРЬБА, ПРОЩАЙ, РОД?НА

Одним из самых серьезных и глубоко мыслящих участников НФ был сотрудник противочумного инсти­тута, кандидат биологических наук Юрий Несис. С ним я связывал надежды на времена, когда мы проч­но встанем на ноги. Эпоха плоской агитации и забор­ных лозунгов останется позади и потребуется серьез­ный анализ.

Немногословный, логично мыслящий человек с типично иудейской вне?ностью - смоляные волосы, зачесанные назад, черные бородка и усы, колющие из под толстых линз очкоп глаза. В его спокой­ствии, переходящем во флегму, ощущалась скры­тая сила духа. Он был симпатичен мне еще и потому, может быть, что открыто признавал мое лидерство. Я это объяснял тем, что в на?ем движении он един­ственный профессионально пи?ущий, кроме меня, и, наверное, мог квалифицированно оценивать выходящее из-под моего пера.

Юра не претендовал на формальное лидерство  в «верхах» НФ. У подобного безразличия,  не свойственного многим энергичным демократам, простое объяснение: пятая графа, доставляв?ая ему немало проблем. Одним из первых обвинений против НФ  стала  распускаемая, разумеется, устно, сплетня о засилии сионистов о рядах неформалов. Но и без формально закрепленного \"поста\" высокий интеллект и эрудиция логичное  давали  Юре немало возможностей для влияния.

На второе организованное номенклатурой собрание по выдвижению кандидата в народные депутаты СССР в конференц-зале крайпотребсоюза мы ре?или не идти. Обсуждение на собрании инициативной группы проходило бурно. Голоса раскололись пополам. Мы с Юрой не без труда убедили друзей в том, что луч?ий выход для нас - не принимать участия в фарсе. Ограничимся достойным заявлением от имени инициативной группы, которое огласит Юра,  разоблачим партийные игры и призовем всех сочувствующих НФ уйти из зала.

\"В НФ экстремисты, вы не умеете вести себя, ва?и люди свистят, топают на собраниях\", - обвиняли нас.

Как прелестно умеет топать партийно-хозяйственная рать! Как замечательно улюлюкала и топала она, когда Юрий продирался к микрофону и раздельно, чуть ли не по слогам зачитывал на?е заявление.

- Ты был прав, -  после собрания толкнул меня локтем Борис Козлов. - Не следовало участвовать в этом спектакле.

Несису я первым предложил организовать голодовку протеста, и он поддержал. Трое - Тая Казначеева, он   и   я   собрались   у   Таисии.   Теплая   просторная светлая комната. На ум явились пу?кинские строки: \"Вся  комната  янтарным  блеском  озарена,  веселым треском трещит растопленная печь...\" Чернобородый Юра     в    белых     ?ерстяных    носках     неторопливо разгуливает, заложив руки за спину, вдоль стены, на которой    великолепная     мозаика    из    журнальных картинок, фотографий, репродукций, и надиктовывает текст обращения в Верховный Совет. Мы прихлебываем кипяток - при голодовке положено пить исключительно эту жидкость. Лучистые, как у княжны Марии Болконской - по  описаниям Толстого   -   глаза   Таи   Казначеевой сияют восторгом. Она с наслаждением служит богу сопротивления. Она    ненавидит    коммунистический режим и его мораль. На лекциях перед студентами разделывает убогую коммунистическую этику. Обсуждаем текст телеграммы  на  страницу.

Нырнув под воротник ?убы, Тая покидает затворницкую келью -  уносит на почтамт на? ультиматум. Всего три условия: провести собрание избирателей по месту жительства для выдвижения кандидата в народные депутаты СССР; наказать чиновников, виновных в нару?ении Закона о выборах и запретив?их собрание по на?ей заявке; предать гласности эту историю.

А через три недели Юра с непонятным мне упрямством воевал за продолжение голодовки и даже пригрозил выходом из НФ.

На очередном заседании инициативной группы разгорелась дискуссия: продолжать голодовку или прекращать. Частично на?и требования были выполнены: состоялось два собрания избирателей по месту жительства — во дворце культуры имени Гагарина и крайпотребсоюзе. Да, заорганизованные, да, подстроенные  -  но состоялись. Все желающие (на словах, конечно)  могли принять в них участие. В одном  из них мы участвовали, другое  -  бойкотировали. Да, получилось не так, как хотелось нам. Но такого ведь и не бывает, чтобы все ?ло как по маслу. Так или иначе, а на газетные страницы история с голодовкой прорвалась. \"Ставропольская правда\" попотчевала читателя славной стряпней \"обличений\" Народного Фронта, и мы, благодаря рекламе, приобрели сотни единомы?ленников. О нас узнал весь край.

То есть с чистой совестью можно было считать дело сделанным и сворачивать пост. Но не это главное. Голодовка во?ла в кризис. По состоянию здоровья четверо из десяти участников акции уже со?ли с протестной дистанции.  В конце января на город свалилась эпидемия гриппа. Врачи предупреждали: ослабленный голоданием - две недели это серьезно - организм не сумеет противостоять инфекции. Случись что — применять антибиотики будет опасно.

Мне домой звонили и сторонники, и противники. Просили: ребята, прекращайте. Родители некоторых участников акции взывали к моей совести и благоразумию — вас послу?ают, скажите: не надо... Звонок из Красного Креста с той же просьбой...

Принципиальность принципиальностью, а я ощутил, что подо?ел к крайней черте. Здоровье доверив?ихся мне людей, с одной стороны, политические интересы, с другой.Я вдруг осознал, что такое ответственность за ре?ение. Потому что отвечать за любой исход буду я, как бы там ни голосовало собрание.

Я прежде не видел Юру таким взъеро?енным.

— Если прекратим голодовку, — запальчиво ?вырял он словами, — мы совер?им предательство. Мы упустим победу, которая не сегодня  -  завтра будет на?а. У меня есть информация, что они готовы уступить. Если мы сейчас отступим, я не знаю, что вообще делать в Народном Фронте...

Ворчали Тая и Валера Митрофаненко, который опять, кстати, примчался из Москвы. Странствующий рыцарь демократии, готовый в любую секунду и в любой точке мира обнажить клинок в защиту идеалов свободы, в тот же день записался в \"голодающие\"... Они роптали в поддержку Несиса и отводили глаза, когда спорили со мной. Настаивал на продолжении и Сергей Попов, только что вернув?ийся из   разру?енного   Спитака. Боль?инство выступав?их поддерживали продолжение акции.

?  все-таки, когда до?ло до голосования, постановили  голодовку прекратить.

Про?ло две недели с тех пор, как я последний раз держал на зубах нечто материально осязаемое. Три литра кипятка в день и — извиняюсь за неделикатную подробность — очистительная клизма, обязательная процедура, предохраняющая организм от отравления собственными же токсинами, вот и вся диета. По ночам во снах являлись жареные цыплята, дымящиеся тарелки борща, пиво с сосисками. Голода как физиологического ощущения -  сосание под ложечкой  -  я не ощущал. Навязчивое желание вкусить яств было бесплотным и приобретало исключительно  эстетические, художественные формы: преследовали галлюцинации на тему изящно приготовленных изысканных блюд. ?х вкусно было поедать глазами.

А выход из голодовки растянулся на несколько дней: сначала чуть-чуть разбавленный сок, потом уже неразбавленный сок, потом супчик. По-настоящему я почувствовал себя человеком в кулинарном разрезе через неделю.

Наверное, Юра был прав. Продержись мы еще дня два, максимум три, голову какого-нибудь чиновника в горисполкоме нам бы выдали.

Ну и что? — думал я тогда и думаю так же и сейчас. Мы доказали бы только одно — что мы твердолобые. После проведения собраний ультиматум терял конструктивную опору, а голодовка превращалась в упрямство. Стоило ли подвергать риску здоровье любого из на?их ребят только ради того, чтобы какого-то солоначальника сняли с работы? Ну, заменят его другим, а даль?е что?

 

XXX

Юра в соавторстве с женой, талантливой поэтессой Лизой Михайличенко писал книгу  У него постоянно не хватало времени. Мы урывками встречались то на улице, то в редакции \"Ставропольской правды\", куда я иногда еще захаживал в те дни.

Вскоре   книга   была   издана,   и   о   ней   неплохо отзывались и  писатели,  и  читатели.

Книга, книга.

В  один  из  мартовских дней  он  позвонил  мне:

-  Вася, ты случайно не буде?ь вечером в на?их краях? Хотелось бы обсудить с тобой одну важную тему.

Я  за?ел   в  квартиру  на  проспекте  Маркса. Юра разлил кофе по ча?ечкам, нарезал лимон и расплескал  в  фужеры  красное  вино.

- У   меня   сложное   положение, - начал   он, задумчиво  вращая пальцами     тонкую ножку сосуда. - Мне нужен твой  совет.

Он хотел знать, как я отнесусь к идее временно изъять его фамилию из выходных данных \"Гражданина\". В конце журнала, на последней странице, по предложению самого Юры, мы полностью указывали имена, фамилии, профессиональные занятия членов редколлегии: Таисия Казначеева - философ, Виктор Мерцалов - философ, Алла Липчанская - философ, Владимир Макаров - журналист, Юрий Несис — биолог, Василий Красуля — журналист. Четыре кандидатские степени поднимали статус журнала в глазах требовательного читателя. Зачем снимать фамилию?

Юра и Лиза завер?или рукопись. Ее надо издавать. Предстояло заключить договор с книжным издательством. ? вот тут мы подо?ли к заминированной теме: крайком КПСС держит руку на горле издательства. Почему мы не устаем повторять, что коммунисты - нечестные партнеры? Потому что они используют свое монопольное положение в государственных и прочих учреждениях для целей сохранения своей власти.

Юра даже не попадал в расставленные для него сети. Он сам приковылял к притаив?емуся пауку. ? ему сказали то, что в таких случаях говорили на протяжении тысяч лет те, кто разделял и властвовал: откажись, покайся  -  и вот они, рулоны белой бумаги, вот ротационные ма?ины, которые в часы раскатают твой роман...

У них хватило ума не требовать публичных покаяний и заверений. На это не рассчитывали. ?х устроило бы даже неболь?ое, едва заметное глазу отступление. Начались обходные маневры, разговоры и намеки. На авансцене появился Сергей Белоконь.

Невысокий, подвижный  заместитель редактора \"Ставропольской правды\". Он перебрался в просторный кабинет первого зама после моего низвержения  из крайкома КПСС. Свой брат журналист, вместе с ним мы трудились в «Молодом ленинце», возглавляли конкурирующие отделы. Писал он интересно. ? квартиры от редакции получили в один день в одном и том же доме и даже в одном подъезде. Умный, талантливый. Много читал, гонялся за  \"запрещенной\" литературой и прекрасно знал, чего ищет в аппарате. Естественно, не истину и не смысл жизни. На его месте мог оказаться и я. Такова была жизнь, которая в те дни развела нас по разные стороны идеологических баррикад.

?так, появился Белоконь и предложил Несису посредничество: он гарантирует подписание договора, публикацию книги, если Юра каким-то образом отмежуется от экстремизма. Нет, ни в коем случае речь не идет об отказе от убеждений. Никаких заявлений о разрыве с товарищами-отщепенцами не требуется. Нет, надо всего ли?ь отмежеваться... как-то... от неконструктивных элементов. Ну и какой-то маленький ?аг предпринять, который мог бы быть расценен как готовность двигаться в известном направлении... Не двигаться даже, а всего ли?ь намерение... ? для этого, например, для начала можно вообще ничего не предпринимать. Разве что не ставить свою подпись под журналом, и все. ? это будет тем ?агом, который по достоинству оценят там...

Не знаю, какую цель преследовал пробивной, умеющий себе во благо использовать служебное положение Белоконь. Пока же он играл роль стар?его и на этих правах приглядывал за расцветом Юриного дарования. Так сказать, писательская солидарность.

В интеллигентских   кругах  после разгрома \"Ставропольской   правды\"   поговаривали   о   том,   что кастрированная  газета  выродилась в  рупор партийной верху?ки, ядовитым жалом самого консервативного в стране партийного комитета. До партийных небожителей  кухонные  филиппики  доцентов и млад?их ассистентов не  досягали. Но аппаратная со?ка помельче вслу?ивалась в то, о чем судачат в пенатах, из которых  она сама выбралась, в которых сохранила связи и лицо перед которой терять не хотела. Помогая Несису, Сергей Белоконь как бы реабилитировался в глазах интеллигентских  кругов. Мол, не просто служит режиму, а использует положение для поддержки культурного слоя. Этакий Штирлиц в логове врагов. Он демонстрировал как бы, что он тоже демократ, вхож к неформалам, причем на правах не попро?айки, и что при этом он знает, с кем имеет дело  - не с маргиналами и крикунами,  а с элитарной частью демократически настроенных слоев, с ее солью, с теми, кто и сам со временем разберется во всем  и  отмежуется от горлопанов. Хватит политиканствовать,  и  да  здравствуют таланты!..

...Юра  молчал,   а я - что  мне  было  говорить? Мне ли было не понимать, что такое первая книга для начинающего   писателя. Это   и   реноме, это и подступы к Союзу писателей. Это и, в случае чего, хлеб насущный: Юру в то время аккуратно выкуривали из института и через месяц-таки выдавили, а жить надо, формал ты  или  неформал.

- Если надо, для меня Народный Фронт важнее. Черт с ним, с договором...

Боль?ой трагедии я не видел. Полгода назад примерно в таком же положении оказался Валера Митрофаненко: руководство пединститута с легким сердцем оправило бунтаря в аспирантуру в Москву, и Валерий  терзался: как он может бросить товарищей? Не луч?е ли ему отказаться от аспирантуры и остаться в Ставрополе? ? тогда я его успокаивал: Валера, баррикады не убегут, а знания  всегда пригодятся. Поезжай в Москву!

— Юра, конечно же, ты должен издать эту книгу. Она нужна тебе. ? нам луч?е, если твое положение упрочится. А мы сделаем вот что: ты на три месяца уезжае?ь на сессию во ВГ?К. Мы снимаем твою фамилию под тем предлогом, что ты отсутствуе?ь и не може?ь отвечать за то, что мы тут наворочаем. А потом ты возвращае?ься, и все становится на свои места.

Фамилию сняли,  и  Юра уехал.

Несис провел в Москве три месяца. В это время он не только посещал вгиковские семинары. Отдам ему должное: он обо?ел несколько солидных редакций и попытался заинтересовать их преследованиями демократов в Ставрополе. Тема разгула партократии на родине инициатора перестройки вызывала интерес. Сочувствовали, обещали приехать. Но даль?е протокола о намерениях не двигалось.

Родина   Горбачева.   У   его   преемников   длинные руки.

Через  три  месяца  Юра  вернулся  из  Москвы.  Его ждал сюрприз. В майском номере  «Гражданина»  появилась подготовленная мной  статья  \"Партия:   вчера,  сегодня,  завтра\". Тезисы   к   дискуссии.

Несколько цитат.

«В ныне?ний момент КПСС не пользуется в советском обществе сколько-нибудь существенным моральным авторитетом. Ее наличное влияние определяется скорее конформизмом, консервативностью привычек и традиций населения, тем, что в руках партаппарата по-прежнему сосредоточены все прерогативы власти, а в обществе полностью отсутствуют политические структуры, способные выдвигать и отстаивать альтернативные предложения.

Вся ответственность за те плачевные итоги, с какими на?е Отечество подходит к концу тысячелетия, целиком и полностью ложится на коммунистическую партию.

Корни боль?ей части на?их трагедий следует искать не в о?ибках и преступлениях отдельных личностей или групп лиц, совер?енных в послеоктябрьский период, а в октябре 1917 года, дооктябрьской истории партии, самой концепции боль?евистского крыла российской социал-демократии.

70 лет после октября 1917 года надо расценивать как идейный крах боль?евизма.

 

...Гражданская война в России стала следствием осуществления на практике идей военного коммунизма. Разгон учредительного собрания, отказ боль?евиков сотрудничать на парламентской основе с представителями других партий тали непосредственной причиной раскола страны.

Для проведения прочной и долговременной, ненасильственной политики на однопартийной основе у боль?евиков не было глубинной опоры в массах. Тезис о том, будто в 1917 году народ сделал выбор в пользу социализма, подлежит критическому переосмыслению. Поддержка, которую боль?евики получили осенью семнадцатого года на выборах в Советы, была отражением временного соотно?ения сил, могла измениться в любой миг и нисколько не свидетельствовала о \"коммунистических\" настроениях народа и прежде всего крестьянства. Референдумы в стране не проводились, свободные выборы - также.

 

...Коммунистические лозунги, пользовав?иеся поддержкой на митингах в дни революции, очень часто были не более чем спекуляцией. ?стория показала, что для боль?ей части руководителей РКП/б/ народ всего ли?ь объект для экспериментов, сред­ство для достижения искусственных идеологических целей. Коммунисты не признавали сувернитет народа. Как известно, Декрет о земле в своей основе позаимствован из программы левых эсеров. О чужеродности идей, изложенных в Декрете, духу коммунистической партии, о том, что это был тактический маневр, говорит хотя бы тот факт, что через десять лет партия растоптала этот декрет и отняла землю у крестьян. Крестьянин как таковой со своими специфическими интересами партию никогда не интересовал, его интересы коммунисты считали \"незрелыми\" и постоянно стремились опролетаризировать его.

Доминирующей идеей партии, объясняющей всю ее историю, было сохранение власти любой ценой. Монопольная власть у правящей коммунистической партии считалась необходимым и достаточным условием для построения в стране социализма. Тезис этот не выдержал проверку временем.

Отказав?ись от коалиционного правительства, мирного сотрудничества с другими партиями в Советах, коммунисты сузили базу активных участников строительства нового общества и вынуждены были обратиться к методам внеэкономического и репрессивного принуждения к труду.

 

Однопартийность автоматически ведет к подавлению свободы и демократии, тоталитаризму и деспотизму. Сталин объективно вытекал из Ленина, сталинизм -- это боль?евизм у власти. Поэтому Сталин и был поддержан партией, в том числе и \"старой гвардией\".

 ...НЭП подвел к необходимости коренной реформы политической системы (о чем перед смертью догадался Ленин), требовал политического представительства интересов всех классов и групп населения, а именно — введения многопартийности и парламентаризма. НЭП во?ел в конфликт с монопольно управляющей обществом партией, и партия его демонтировала, поставив интересы собственного сохранения вы?е интересов народа.

 

...Партия   отказалась   в   свое   время   поделиться властью, стать равной среди конституционных партий.

В этом состоит самое боль?ое преступление ее руководителей перед народом. Не стоит сомневаться, что жестокости, репрессии, бюрократическая тупость, всевластие партократии в любом случае имели бы место в на?ей истории, даже если бы на посту генсека Сталина сменили Киров, Бухарин, кто угодно. Они либо делали бы то же самое, либо должны были перестать быть боль?евиками. Жизнь показала, что посвятив?им себя освобождению народа подпольщикам проще было подготавливать уничтожение миллионов ни в чем не повинных людей, чем задаться вопросом: а стоит ли коммунизм всех этих жертв?

 

...Оторванные от жизни схемы и идеи не могли стать жизнью народа, они были ему чужды. Для реализации этих фантастических представлений требовался аппарат, номенклатура, которые постепенно и узурпировали всю власть, подменили своей бюрократической суетой политическую жизнь в стране. Аппарат с неизбежностью превратился в карательный и репрессивный. Эти репрессивные функции — если и не в физическом, то в смысле подавления независимости мы?ления - он выполняет и до сих пор.

 

...Утвердив?аяся в на?ей стране партократия свой особый интерес - удержание любой ценой монополии на власть и сопутствующие ей привилегии и блага — выдавала за общенародный. Для этого был создан мощный пропагандистский аппарат по оболваниванию нации. Фальсифицировался марксизм, утаивались достижения отечественной и западной гуманитарной мысли, преследовалась независимо мыслящая интеллигенция. Преступления партии перед отечественной культурой очевидны и требуют особого разговора.

 

...Ложь на каждом ?агу в на?ей жизни — это не частные отно?ения и не вопрос этики. Ложь стала принципом партии. Общество, которое ставит перед собой надуманную цель и позволяет подчинить себя группе жрецов, не может не быть лживым. ?ррациональные цели требуют иррациональных средств. Обман собственного народа и мирового общественного мнения становятся главной идеологической заботой правящей партии, поскольку тотальная ложь является единственным способом удержать монополию на власть.

 

...Деятельность партии в последние десятилетия при имев?их место энтузиазме и героизме ее рядовых членов принесла стране боль?е вреда, чем пользы. В 1917 году у России были альтернативы. Приходится признать, что боль?евистский выбор оказался не самым луч?им. Трудно себе представить, что какое-нибудь другое правительство ~ будь то царь, Керенский, Корнилов, Савинков, Плеханов - смогло бы привести страну к такому культурному и экономическому разорению, подлинные мас?табы которого мы еще не в состоянии оценить.

...?нтеллектуальное и моральное вырождение партии - закономерный итог ее притязаний на монополию власти. В ее руководящий аппарат десятилетиями рекрутировались безграмотные проходимцы, карьеристы, холуи, люди без чести и совести и сколько-нибудь развитого интеллекта. Многие из них и сегодня занимают руководящие посты на разных уровнях и в меру сил вредят перестройке».

XXX

Публикация тезисов едва не стала предлогом для  кризиса в на?ей организации.

Координационный совет НФС состоял из двух \"палат\": редколлегии \"Гражданина\" и оргбюро. Статью поддержали члены редколлегии Тая Казначеева, Алла Липчанская, Виктор Мерцалов. Члены оргкомитета Сергей Попов, Борис Козлов, Григорий Подгорный высказались против публикации, хотя, в принципе, и не возражали против изложенных в ней идей. Спор принял настолько ожесточенный характер, что я пригрозил создать свою фракцию в НФ. Но до этого, слава богу, не довели.

- Почему ты ре?ил это напечатать? - допытывался   Сергей Попов. - У тебя есть какая-то информация на этот счет из Москвы? Что-то готовится?

-  Я   знаю,   что   антикоммунистический   поворот назрел. Я это чувствую,- ответил я, полагая, что этого достаточно.

Не убедил. А в августе, через несколько месяцев, в стране начался антикоммунистический подъем: требования многопартийности, отмены ?естой статьи, высмеивание конечной цели - коммунизма.

Состоялся резкий разговор и с Юрой, который отсутствовал во время обсуждения тезисов.

- Эта  публикация  означает  смену  курса  на?ей организации -  Юра стоял посреди еще пустой комнатки на?ей будущей ?таб-квартиры в полуподвале на Короткова, 77, одной рукой опираясь на спинку стула, а другой жестикулируя,   и   опрокидывал   на   меня запальчивые   фразы:

 - Это   противоречит   на?ему уставу.

- Да какая ж смена курса? - возразил я. - Это всего ли?ь статья, причем напечатанная в порядке дискуссии.

- Ты лидер Народного Фронта, все знают, что ты идеолог    организации.    ?    раз    ты    выходи?ь    с принципиально   новыми    идеями,   это   значит,    что организация готовится к смене курса. До этого мы провозгла?али лояльность к КПСС, а теперь отходим на  позиции Демсоюза. Если бы я хотел воевать с КПСС, я бы вступил в ДС. От нас будут от?атываться осторожные,    нормальные    люди,  -    раздраженно говорил  Юра.

Он обвинял редколлегию, а прежде всего меня... в боль?евизме.

Почему боль?евизм? Потому что статья появилась якобы без согласования, волевым ре?ением. Несправедливость  обвинения обижала вдвойне потому, что я мог догадываться об истинных причинах испорченного Юриного настроения после того, как он познакомился с \"тезисами\" (о содержании на?его с Юрой \"договора\" не знал никто). Все члены редколлегии одобрили публикацию, против оказался один Юра - что же недемократичного в ее публикации? Но даже если бы все высказались против, разве я не имел права на публичное изложение своего личного мнения?..

Он все это выслу?ал с отсутствующим видом.

Еще одна потеря, самая боль?ая.

Может быть, я немного и при?поривал ло?адей. ? все же...Я  кожей ощущал надвигающиеся перемены, чувствовал, что назревает нечто в стране – ?ла весна восемьдесят девятого. Остаться сзади для нас было опаснее, чем  забежать вперед. Будущее подтвердило правильность этого выбора. Мы действительно сменили курс, потому что менялась  сама жизнь.

Юра официально вы?ел из редколлегии. Нас осталось четверо: еще рань?е, молча и ничего не объясняя, покинул «Гражданин» Володя Макаров.

Каждый поступает так, как считает нужным.

Недавно Юра покинул СССР.

Не думаю, что он ищет легкой жизни. Вряд ли там ему будет луч?е. Понимая, что политическая нестабильность и неопределенность будущего на?ей страны, которое может обернуться кровью и погромами, заставляют его всерьез задуматься о благополучии своей семьи. Жаль, что талантливые люди не находят применения своим способностям на моей родине и вынуждены уезжать. Но могу ли я гарантировать ему жизнь и безопасность? Не могу.

Мне он симпатичен и я желаю ему удачи и счастья.