МЫ РОДИЛИСЬ,
ЧТОБЫ БЫТЬ СВОБОДНЫМИ

Листая жизнь свою

← к списку статей




Каждый вечер засыпаю с одним вопросом, который, наверное, стал проклятием не для одного меня: как могло случиться, что я искренне верил в коммунизм и принимал участие в коммунистичес­ком строительстве?

Как случилось, что я дожил почти до сорока лет в благополучном неведении, что вся послеоктябрь­ская история моего народа заметана на крови, преступлениях и лжи? Что люди, которым верил, чьи портреты поощрительно смотрели со страниц ?коль­ных учебников, перед которыми я преклонялся и которых почитал бескорыстными борцами за светлое будущее, оказывались либо преступниками, либо

маньяками?

В 1987 году в редакцию \"Ставропольской правды\", в котором я работал заместителем редактора, посыпались письма от возмущенных ветеранов. Они требовали прекратить очернение истории, Сталина: \"Нe перечеркивайте на?у жизнь!\" -- этот рефрен проходил через многие письма.

Тревожить имя ?осифа Виссарионовича, вначале робко, потом все смелее и резче, газетчики начали в конце 1987 года. ? я, как один из руководителей газеты, добросовестно прилагал все силы и способ­ности, чтобы критика сталинизма в на?ей газете звучала как можно уничтожительнее. При этом стремились бить всеми калибрами на?ей газеты не только по личности вождя всех времен и народов, но и ударить по самим основам созданной им

системы,

Я сочувствовал людям стар?их поколений. Только бесчувственный чурбан  не мог понимать, как трудно честному и порядочному человеку, трудив?емуся всю жизнь на благо великой цели, под конец жизни вдруг услы?ать, что он сталинист, что он не то строил, а его идеалы — выдумка и обман.

Я сочувствовал и думал при этом немного самоуверенно и немного наивно: ничего не подела­е?ь: уж такая вам выпала участь. Зато мое поколение, слегка оцарапанное сталинизмом, разде­лается с этим отклонением от революционных замыслов и поможет стране выбраться на боль?ак цивилизации.

А     сегодня     я,     как     те     самые     комсомольцы тридцатых,    понял,    что    и    мою    единственную    и неповторимую жизнь обобрали, распылили точно так же, обессмыслили,  может быть, даже перечеркнули. Системе    удалось    превратить    меня    в    истинно верующего  кретина.  Я  был  неистовым  марксистом-ленинцем. Я не просто верил в коммунизм, я знал, что   он   непременно   прибудет   в   назначенный   ос­новоположниками  срок;  пусть  с  некоторым  опозда­нием,     оправданным     некоторыми     историческими непредвиденностями. Я как каждый добросовестный советский    человек    при    помощи    особого    органа, привитого мне на?им  образованием, наверное, уже с самого рождения, знал, что марксизм-ленинизм  -- это единственно верное учение. Других просто быть не могло. Стыдно признать, но при всех сомнениях, которые я себе позволял с юности, при всей фронде и презрении к номенклатуре, я воспринимал марксизм как действительно венец общественной мысли. ? не просто обосновывал и оправдывал его существование, я    ждал,    когда   же    произойдет    социалистический переворот  в  развитых  западных  странах.

Сме?но вспомнить: еще в 1984 году во время отпуска, загорая на пляже в Анапе, я изучал статистический отчет об экономическом положении страны за полгода, сравнивал динамику развития важней?их отраслей, особенно энергетики, у нас и у американцев и высчитывал, когда мы их нагоним. Это менее чем за два года до Чернобыля!

Маркс и Ленин были для меня провозвестниками нового мира, нового человеческого бытия.

Портрет Ленина пятнадцать лет висел в моей комнате у изголовья кровати.

Сегодня я знаю: если бы в юности я прочитал \"Архипелаг ГУЛАГ\", если бы в студенческие годы мне удалось узнать хотя бы десятую долю того, что узнал в последние дна года, я, безусловно, жил бы совсем по-другому, я искал бы возможности борьбы с этой античеловеческой системой, не исключая — по молодости и темпераменту - ^и вооруженных способов. Нормальный, честный, осведомленный человек не может жить в нравственном ладу с этой системой.

Но   я   ничего   этого   не   знал.

Я служил этому чудовищу, поддерживал его своими талантом и кровью.

В соревновании двух миров меня мень?е всего волновали материальные преимущества западного человека. С раннего детства я был очень удобным объектом для гипнотических экспериментов на?его народного образования.

Рефлекс честности и порядочности, свойственный нормальному человеку, не позволял мне даже и помыслить, что все эти километровые ?табеля книг — сознательная ложь и фальсификации. Что сотни и тысячи умных и честных людей, авторы книг, романов, кинофильмов, эпопей, сценариев, стихов не верили в то, что писали. Одна из первых зарниц прозрения полыхнула в моем сознании после прочтения на?умев?ей повести В. Катаева \"Алмаз­ный мой венец\", опубликованной в \"Новом мире\" в 1978 году. Последнюю страницу повествования я перелистнул с горьким ощущением того, что меня обманывали. Я понял, что Валентин Петрович на самом деле не верил ничему тому, о чем талантливо писал всю жизнь в многочисленных своих романах и повестях, начиная с \"Белеет парус одинокий\" - ни революции, ни героическому созидательному пафосу советского народа. ? вот перед смертью он сводит  счеты с режимом, которому долгие годы прислужи­вался, показал фигу в кармане... ? я легко усвоил представления о коллективизме, о выс?их духовных потребностях и о низменности материальных побуж­дений. Меня интересовали литература, искусство, наука и мень?е всего комфорт и вещи.

Мои друзья и знакомые ахали после даже косвенных контактов с чудесами американского или японского маркетинга. Но я оставался стойким оловянным солдатиком ленинского разлива, хотя и желал своим согражданам всяческого материального благополучия.

Но при?ел час, и я осознал, что ободрали и меня. На страницах солидных и менее солидных журналов стали воскресать имена и фамилии, о многих из них я не имел представления, а о других только слы?ал. Это были известные всем в мире — но только не нам — русские писатели и философы, западные мыслители, знакомые за границей любому культур­ному человеку.

Рань?е  я   как-то  спокойно   переживал  тот  факт, что  \"Мастер  и  Маргарита\" при  неутоленном  спросе никак  не  пробьются  к  печатному  станку,  уступая   в

соревновании   никому   не   нужной    макулатуре.    Не знаю,   может   быть,   другие   думали   иначе,   но   я-то полагал,   что   это   элемент   на?ей   реальности.   Той самой,  объективной  и существующей   независимо  от

на?его    сознания.    ?    с    которой    надо    считаться, смиряться,   терпеть,   противостоять   на   кухнях,   петь дифирамбы,  как   самой совер?енной,  на   службе.

? вот сейчас, рассматривая коре?ки сочинений Бердяева, Соловьева, Ниц?е, Солженицына и так далее, я понимаю, что многое из того, о чем думали эти великие люди, я уже никогда не узнаю. Просто не успею прочитать. Умру, исчезну с земли, по которой ходили Бердяев и Солженицын, так и не поговорив с этими удивительными людьми. ? сколько таких встреч, так нужных мне, не состоится уже никогда?

Много   вечеров   и   ночей   провел   я   за   толстыми книгами, с каранда?ом и тетрадкой. Зачем? Что полезного и нужного для жизни думающего человека я мог вычитать?

Я не у тех учился, не с теми беседовал. Фаль?ивые каму?ки принимал за драгоценные самоцветы.

Я   знаю,   что   ничего  не  знаю,   говорил   Сократ.

Сегодня я могу оценить пределы того, что я мог бы знать, но чего никогда не узнаю.

Кто и по какому праву ли?ил меня всего этого?

Кто так самовластно распорядился моей жизнью?

Коммунизм.

Поэтому  мой разрыв с коммунизмом совер?ен на вполне личной основе. Я не верю в борцов за всеобщее счастье. Самые кровавые преступления на земле совер?ались во имя абстрактного счастья абстрактного человечества людьми, которые якобы пренебрегали своими личными интересами но имя общего дела. Не может принести счастья ближнему человек, который пренебрегает своим личным счастьем.

Как он сможет защитить мою собственность, если не имеет своей? Швейцарцы не избирают на выс?ий государственный пост гражданина, если он не воспитал троих детей. Боль?евикам это требование показалось бы диким, ведь они все мерили миллионами, эпохами. Поэтому они и могли выбрать своим вожаком доброго деду?ку, который, видимо, от великой любви к детям благословил воровское убийство малолетнего царевича.

Коммунистическая доктрина ударила по моим личным интересам тем, что оторвала меня, человека, стремящегося жить мыслью, от общечеловеческого мыслительного погока. От рождения житель планеты, я был загнан в скворечник, скроенный из самоуверенных и несостоятельных гипотез кремлев­ского мечтателя и его выучеников.

Мне стыдно, что толчком к моему пробуждению стало не сострадание к моим соотечественникам, о нищенском быте многих из которых я знаю не понаслы?ке. Мне стыдно в этом признаваться, но я почему-то считал вполне нормальным, что у доярки к сорока годам пальцы перестают сгибаться, что хрупкие воссмнадцатилетние деву?ки таскают вагран­ки на заводах и забывают, что они — женщины. Что одинокие стару?ки, стравив?ие жизнь на потребу государству, нищенствуют на сорокарублевыс пенсии. Я теперь не могу понять, почему совсем еще недавно эти противоестественные, взывающие к восстанию явления и факты я считал проявлением разумной и справедливой организации общества, оправдывал их, воспевал аскетическую умеренность и нетребователь­ность моего народа.

Мне кажется, я могу предложить свой ответ на вопрос, почему человеконенавистническая, абсурдная марксистско-ленинская теория классовой борьбы смогла столько лет властвовать над умами моих соотечественников.

Произо?ло это потому, что это была теория классовой борьбы. ?менно классовой, и именно борьбы.

Общество раскололось на своих и чужих. ?скусственно разжигались рознь и ненависть. Поощрялось подавление одного человека другим. Если в буржуазном строе неравенство и насилие действительно имели место, то они скрывались, выносились за рамки общественного поощрения. Коммунисты же откровенно провозгласили насилие добродетелью.

Человек не должен бороться с человеком. По крайней мере, не делать из этого сознательной цели.

Любая победа одного человека над другим, одной группы людей над другой в конечном итоге означает поражение человека как такового.

Ни классовая борьба, ни политическая, никакая другая борьба, заканчивающаяся подавлением одной личности другой, торжеством победителя над побеж­денным, не означает победы человеческого духа. Эти победы в сумме не возвы?ают, а унижают человека. Они растлевают человеческие ду?и.

Борьба    человека    с    человеком    должна    быть запрещена, как в свое время еще дикие племена интуитивно при?ли к запрету людоедства, кровосме­?ения.

Люди должны объединяться в противостоянии стихии -- землетрясениям, катастрофам, экологичес­ким бедствиям, СП?Ду, болезням, смерти. Не пролетарии всех стран, объединяйтесь, а люди всей планеты, будьте едины.

Ленинизм победил и выжил потому, что поставил па ненависть, злобу, раздражение, потому что опирался па темное в личности.

Если бы я был религиозным писателем, я бы употребил здесь слона: сатана, бесы.

Дьяволу, антихристу удалось оторвать народы России.

Я совер?енно не приемлю сегодня слов о том, будто историю создает борьба.

Это заблуждение, которое открывается мне только сегодня  не  сугубо умозрительно, но  после того,  как я пережил целую полосу в моей жизни, которая была наполнена     борьбой     --     искренней,     напряженной, жестокой.   Борьбой,   в   которой   были   поражения   и победы,   но   которая   увенчалась   в   конечном   итоге победой.   Не   так   давно   еще   гонимые,   демократы регистрируют свои партии, издают газеты, добиваются успеха  на  выборах. ?   вот уже  не  как   побежденный, а  как  победитель  я  честно спра?иваю себя:  а  стал ли   я   луч?е,   пройдя   через   горнило   этой   борьбы, справедливой и неизбежной, и, пережив неправедные суды, помои клеветы в печати, подметные письма и телефонные угрозы, преследования и гонения, споры, обиды,    размежевания,    и    отступничество    одних    и предательство  других?

? отвечаю: нет. Но ведь сегодня нтаикто из нас, участников демократического движения, и не задумывается о таком пустяке: как самому стать луч?е? Мы все норовим других подправить, заставить, убедить...

Борьба   бесплодна,   как   и   ненависть. Не    классовая    борьба    созидала   те    ценности    и богатства, которые лежат в основе человеческой цивилизации. Созидали любовь и терпимость, солидарность.

Это аксиомы христианской религии. Отвергнув их, боль?евики утвердили в стране новую, бесплодную, бесчеловечную религию, антихристианскую веру...

Я не знаю, кого конкретно предполагали под образом антихриста богословы и теологи. Но, думаю, что по своему разру?ительному влиянию на народную духовность и культуру коммунистическая практика, если оценивать ее в христианских категориях, вполне подпадает под определение совокупного антихриста.

Я неверующий человек, хотя и отно?у себя к православным. Наверное, мне недоступно пережить ощущения истинно верующего человека, по каким-либо причинам отлученного от Бога. Я просто могу, умозрительно оценивая ситуацию, высказать предпо­ложение: все, что случилось с моей великой и несчастной страной после семнадцатого года, произо­?ло оттого, что Россия отвернулась от Бога.

В  на?их  ду?ах  обосновался  демон  разру?ения.

?   Бог   отвернулся   от  России.

В поиске выхода из духовного тупика общественная жизнь страны все настойчивее вращается вокруг идеи суда над КПСС.

В свое время победив?ие во второй мировой войне народы послали своих представителей заседать в трибунале в Нюрнберге. Здесь судили фа?изм как преступление XX века. Коммунистическая партия принесла человечеству еще боль?е крови и горя.

Очевидно, она подлежит столь же строгому суду.

Но  как   это  может  выглядеть  в  реальности?

Года два назад, размы?ляя над этим, я попытался сопоставить степень вины перед человечеством русского и немецкого народа. ? тот, и другой народ выкормил людоедов: Сталина и Гитлера - и поклонялся им.

Тогда мне казалось, что русский народ менее повинен в преступлениях Сталина, чем немецкий в преступлениях Гитлера. Объяснение представлялось вполне мотивированным. Гитлер при?ел к власти в результате свободных выборов. ?м пред?ествовала жесткая политическая борьба, конкуренция партий, проектов, лидеров, которые могли излагать свои планы перед многочисленной аудиторией. Немцам было из чего выбирать, и сделать это -  при всех прочих оговорках - они могли вполне со знанием дела.

? немцы осуществили свой выбор. Они соблазни­лись химерами национал-социализма, тысячелетнего рейха, рая для избранных. Счастья для великой Германии за счет других народов.

?   поплатились   за   свой   выбор.

Совсем   другое   дело   на?   парод.

В тридцатые годы он был ли?ен правдивой информации. Ему, как изысканно заметил на одном из митингов в \"Лужниках\" Т. Гдлян, постоянно ве?али спагетти на у?и. ?з репродукторов, со страниц газет, в кино, на собраниях, в ?кольных учебниках. Мог ли слепой, глухой и немой парод разобраться в том, что ему подсовывали под видом коммунизма?

Естественно, он ничего не знал, выбирать ему было не из чего. ? посему ни за что не отвечает.

Такой вот логический выверт некоторое время меня совер?енно удовлетворял. Да, судя по прессе, не одного только меня.

Подобный вывод отражал мое тогда?нее понимание сталинизма, как искажения и извращения \"истинного\" Ленина.

Но это затмение рассеялось. Все, кто хотели мало-мальски честно разобраться в изломах трагической судьбы на?его народа, очень скоро отказались от представления о \"контрреволюционном перевороте\", якобы совер?енном Сталиным в конце двадцатых годов. Не снимая ответственности персонально со Сталина, тем не менее, при?лось согласиться, что террор и ужасы сталинизма были генетически заложены в боль?евистской доктрине, во взглядах Ленина, в Октябре 1917 года.

Я не верю в сознательный социалистический выбор, который 73 года назад сделал полуграмотный деревенский люд. Но, так или иначе, боль?евики взяли верх, повели за собой. Народ сделал выбор в пользу социальной демагогии, ничем не обоснованных обещаний и посул. В пользу рая для избранного класса — рабочего, который готов подслиться частичкой своих отвоеванных благ с другими. Униженные и обиженные соблазнились перспективой легкого  ре?ения земных проблем - отнять и поделить. ?з ничего стать всем. Они этого  очень хотели, и во имя этого либо ?ли на преступления, либо закрывали глаза на то, что проливается безвинная кровь.

Чем они отличаются от фа?иствующих немцев, которые взялись грабить соседей потому, что те \"низ?ая раса\"?

Ленинизм   -   это   классовый   фа?изм.

На? народ был повинен в том, что боль?евики при?ли к власти. \"Грабь награбленное!\" — такой клич бросил ?льич. ? мы грабили каждый на своем рабочем месте.

Ленин освободил на?у совесть от такого пустяка, как общечеловеческие ценности, и позволил во имя коммунизма творить обман, ложь, лицемерие. \"Я освобожу вас от химеры под названием совесть\" - это Гитлер. Но в исторической перспективе он всего ли?ь плагиатор.

КПСС — преступница, и она должна предстать перед судом народа.

Но в той же мере преступники все мы, за исключением единиц вроде Л.Д. Сахарова и ему подобных, которые прозрели и на?ли в себе мужество жить по совести, в соответствии со стра?ным знанием о своем народе. Мы служили режиму и укрепляли его. ?х, инакомыслящих, было ничтожное мень?инство. А мы, нормальное боль?инство, жили, ничего не зная, зачастую не желая ничего знать, а если о чем и догадывались, то предпочитали об этом вслух не говорить. Мы кормились от этого режима, и если о чем и беспокоились, то ли?ь о том, чтобы не очень запачкаться, но при этом и не упустить возможности  продвинуться по службе, отхватить хоро?ую премию, оторвать лакомый, но морально оправданный кусочек.

Позднее   прозрение.

В самом начале своего журналистского пути в \"Комсомольце Кубани\" я услы?ал от моего первого заведующего — кстати, отделом коммунистического воспитания — Володи Бурлакова слова, которые якобы изгоняемый из страны Солженицын бросил Брежневу: \"Подождите, придет время, и взорвется биологическая бомба правды\".

Много позже, когда после XXYII съезда КПСС модным стало словосочетание \"урок правды\", я вспомнил солженицынский  афоризм. Но я не понимал до конца всей глубины этого вещего предсказании. Разве мог я допустить, что обвинение обращено не против отдельных заев?ихся властителей, a это приговор всей истории боль?евизма?

Многие знали о преступлениях коммунистической партии. Многие словом боролись с ней. Но Солженицын, наверное, был первым и единственным, кто поставил вопрос об исторической ответственности всего народа, каждого из нас — молчав?ей жертвы и пособника режима.

\"Даже когда боль?инство населения вовсе бессильно поме?ать своим государственным руководителям – пи?ет Александр  Солженицын - оно обречено на ответственность за грехи и о?ибки тех. ? в самых тоталитарных, и в самых бесправных странах мы все несем ответственность -- и за свое правительство, какое оно есть, и за походы на?их военачальников, и за выслуги на?их солдат, и за выстрелы на?их пограничников, и за песни на?ей молодежи.

...Вот уже полвека мы движемся уверенностью, что виноваты царизм, патриоты, буржуи, социал-демократы, белогвардейцы, попы, эмигранты, диверсанты, кулаки, подкулачники, инженеры, вредители, оппозиционеры, враги народа, националисты, сионисты, империалисты, милитаристы, даже модернисты — только не мы с тобой. Стало быть, и исправляться не нам, а им. А они не хотят, упираются. Так как же их исправлять, если не ?тыком (револьвером, колючей проволокой, голодом)?\"

А общество — из кого же составлено, как не из нас? Это царство неправды, силы, беспомощности справедливого, неверия в добро — эта болотная жижа, она и была составлена из нас, из кого же другого? Мы привыкли, что надо подчиняться и лгать, иначе не проживе?ь — и в том воспитывали на?их детей. Каждый из нас, если станет прожитую жизнь перебирать честно, без уловок, без упряток, вспомнит не один такой случай, когда притворился, что у?и его не слы?ат крика о помощи, когда отвел равноду?ные глаза от умоляющего взора, сжёг чьи-то письма и фотографии, которые обязан был сохранить, забыл чьи-то фамилии и знакомство со вдовами, отвернулся от конвоируемых и, конечно же, всегда голосовал, вставал и аплодировал мерзости (хотя в ду?е испытывал мерзость) - а как иначе уцелеть? Но и великий Архипелаг как бы - иначе простоял среди нас незамеченным?

Уж говорить ли о прямых доносчиках, предателях, которых, наверное, тоже был не один миллион, иначе как бы управиться с таким Архипелагом?

? если мы теперь жаждем — а мы, проясняется, жаждем - перейти, наконец, в общество справедливое, чистое, честное, то каким же иным путем, как не избавясь от груза на?его про?лого, и только путем раскаяния, ибо виновны и замараны все? Социально-экономическим преобразованиям, даже самым муд­рым и угаданным, не перестроить царство всеобщей лжи в царство всеобщей правды: кубики не те\".

 

Каждый народ имеет то правительство, которого он заслуживает. Народ сам выкармливает своих палачей. Прежде чем на самом верховном тропе воссядут Сталин и Берия, в захолустных городи?ках и деревеньках маленькие тираны начинают угнетать ближних.

Я вспоминаю, с каким удовольствием  один мой однокурсник пересказывал историю унижения честного человека. Его в группе звали \"турок\", и он не обижался. Острый, как топор, профиль, живые, блестящие глаза, высокий лоб. Он поражал въедливой, прочной памятью и прекрасными логическими способностями - в тестах на коэффициент интеллекта он добирался до верхних баллов. Способный, трудолюбивый, он  без особого труда заполучил красный диплом и распределился в Н??.

А вот и сама история. Брат моего приятеля, заведующий отделом обкома КПСС, вместе с коллегой  на служебной ма?ине позволили себе  поехать на \"кирпич .

—   Ва?и   права!   - потребовал   неизвестно  откуда взяв?ийся    совсем    юный    подтянутый    гаи?ник    с жезлом.

--  Ты   что,  не  види?ь,  чья  это  ма?ина?

- Ва?и права! — то ли лейтенант действительно еще не успел выучить наизусть номера автомобилей, на которые не распространяются правила уличного движения, то ли еще что.

- На, подавись. Но запомни, ты их принесе?ь мне,.. — и \"Волга\" эффектно рванула с места, едва не зацепив незадачливого блюстителя порядка.

На другой день «нару?итель» высокомерно отчитал начальника милиции:

—  Что у тебя там за олухи работают, которые не знают, кого  можно  останавливать,  а   кого   нельзя.

Лейтенант вскоре с извинениями доставил водительское удостоверение в просторный светлый кабинет, укра?енный портретом Ленина. Мой друг  представлял эту историю в лицах. Ему нравилось изображать заключительную сцену посрамления \"зарвав?егося клерка\".

—   Знай, дурак,  ма?ину хозяина...

Меня коробило  невинное торжество приятеля, который восхищался глумлением над человеком, честно выполняв?им свой профессиональный долг. Но я ничего не сказал вслух.

В такой вот холопской радости от унижения другого одна из причин живучести и возможности тоталитаризма.

?   в  моем  умненьком  молчании тоже...

Легко говорить об ответственности всего народа.

Но:  ответственности   перед  кем?

В  этом   и  заключается  глубинная  суть   вопроса.

В принципе, народ всегда прав, потому что глас народа есть глас божий. Народ не отвечает ни перед каким правительством, партией, движением, комитетом, ООН. Даже совер?ая преступления, народ не может быть преступником, потому что это — судьба.

Но  народ  может впасть  в  великий   грех.

Грех  перед  Богом.

Один только Бог может потребовать ответа у парода.

Только Бог настолько высок и вместителен, чтобы измерить и оценить народ.

Русский народ совер?ил великий грех, когда в 1917 году отвернулся от своей православной религии, от тех ценностей и заповедей, которые и сплотили славянские племена в единое государство, стоящее па страже самобытной культуры.

?з русской государственности, русской культуры, из основ российского уклада был извлечен несущий стержень — православное христианство. Народ отвернулся от Бога.

Я поддерживаю идеи всеобщего покаяния как необходимого условия возвращения в цивилизованный мир.

Осудив КПСС, предав ее проклятию, но не сваливая все на нее, не удовлетворив?ись актом мести, мы должны стать под жгучие струи обжигающего огня нравственного раскаяния в том, но нас соблазнила химера социализма, дележки, южно понятых справедливости и равенства.

- Я против кооперативов и частной собственности поднял на меня наивные глаза корреспондент моего агропромы?ленного    отдела    Александр.   -

Представь, что начнется расслоение населения по доходам, появятся богатые. Твой сын не сможет себе деву?ку найти, потому что у него не будет тех ?моток, которые будут у сына дельца.

Меня словно пустым ме?ком по голове огрели. До такого изысканного аргумента надо же уметь додуматься! Я попробовал растолковать Са?е, что у молодого человека кроме джинсов и кроссовок есть еще и другие средства для покорения сердца самой гордой красавицы. Но он не слу?ал меня. У него имелась выно?енная позиция, с которой его не столкне?ь. ? я не пытался его переубедить, потому что понимал: эта позиция соответствует его месту в обществе. Он не блистал журналистскими талантами, не отличался трудолюбием, скучные, написанные невыразительным языком его заметки не привлекали глаз читателя. Он не мог выделяться, и ревниво следил за тем, чтобы не мог высунуться никто другой.

Мы должны признать, что есть вещи, которые неподвластны на?ему, людскому суду, не нами заведены и не нам их отменять ~ собственность, религия, культура, жизненные уклады наций.

Боль?евики в своей самонадеянности покусились на основы человеческого быта, которые складывались тысячелетиями, и народ их поддержал.

За этот соблазн иску?ению сегодня мы все и отвечаем.

В этом кардинальное ре?ение вопроса о сути происходящих событий, а не в необходимости модернизировать производство, экономику и т.д.

За все это народ должен отвечать перед Богом.

Но написав эти строки, я откладываю перо в сторону.

Я не считаю себя вправе говорить о Боге. Я всего ли?ь высказываю убеждение, что мы подо?ли к необходимости этого. Только в рамках \"народ-Бог\", \"человек-церковь\" может разре?иться фундаментальный вопрос на?его сегодня?него бытия: как жить? Коммунистическая идеология разваливается, и скоро от нее камня на камне не останется. Но не на рубле же строить понимание жизни миллионам людей, которым, боль?е, чем товаров народного потребления, не хватает сегодня именно веры.

Ждет ли нас всеобщее возвращение в лоно церкви или же стихийно выдвинутся и будут приняты какие-то новые формы единения духом — я не знаю.

Уже не первый раз в истории человечества целому пароду предстоит духовно народиться заново.