МЫ РОДИЛИСЬ,
ЧТОБЫ БЫТЬ СВОБОДНЫМИ

Мы все глядим в наполеоны

← к списку статей



 


? до \"вознесения\" я не считал себя слабоумным и дураком и внутренне рейтинг свой, наверное, как и боль?инство из нас, интеллигентов, очень уж не опускал. Постепенно же, получая тому достоверные подтверждения, я начал привыкать к тому, что я всегда прав и должен быть правым. ? когда мне перечили, мне это не нравилось...

Особенно когда заносились молодые корреспонденты, которых, кстати, я и провоцировал на вольнодумство своим демократизмом. Они распоясались: раз при?ел молодой руководитель, демократ, то давай демократию на всю кату?ку.

Я собирал их в своем кабинете на совещание молодых журналистов. Они выговаривались, им это нравилось. А старые сотрудники ворчали и с подозрением косились на сходки молодняка, на?ептывали редактору, будто я раскалываю редакцию на два лагеря с прицелом подкопаться под него. ?ногда молодые, которым я покровительствовал, давали маху в своих материалах -- опечатки, о?ибки. На планерках завязывались нудные перепалки. /От одной скандальной \"пули\", которую заготовил нам собственный корреспондент по Кавминводам ?горь Марьин, газету уберег случай.

Девять  часов  вечера. Я  веду номер.  На  первой полосе   завтра?ней    газеты   короткое   официальное сообщение: в Предгорном районном доме культуры председатель крайисполкома ?. Таранов вручил представителям района переходящее Красное знамя...

По совсем другому делу я позвонил знакомому инструктору крайкома. У меня волосы на голове за?евелились, когда от него - между прочим - узнаю, что вручение не состоялось, потому что знамя... сгорело.

Вот поднялся бы вой: к тому времени мы с крайкомом были уже на ножах.

Что же произо?ло? А вот что. В два часа дня ?горь позвонил из Кисловодска в ДК. Ему сказали: собрание началось, президиум занял свои места.

Марьин говорит сам себе: с богом! ? набирает телефон редакционной стенографистки Риммы Шимоненко.

А в это самое время секретарь парткома отправляется в подсобку, где хранится знамя, и видит, что оно уже истлело: рядом вовсю наяривает раскаленный колорифер.../ Мое имя прямо не называлось, но ярость, с которой громили корреспондента за фактологические о?ибки, выдавала истинные намерения оратора: целились вы?е.

? вот молодежь — Володя Мааров, Михаил Мельников, Володя Беленко, Сергей Тонин, Марина Глебова, ребята интересные, ищущие, спорили со мной. Признаюсь, в глубине ду?и мне не нравилось, что со мной не согла?аются. Я не протестовал из вежливости, тактичности. Понимая, что \"диссиденты\" нужны. Возражал спокойно, спорил на равных. Но иногда меня так и подмывало пристукнуть ладонью по сто­лу: хватит болтать!

Хоро?  демократ!

Но если я, только-только выбив?ийся из грязи в князи, сам трудяга, не брезгующий черновой журналистской работой, так болезненно реагировал на малей?ее проявление несогласия со мной и критики в свой адрес, то что ожидать от людей, которые десятки лет сжимали в своих руках вожжи власти? Каково было им внимать всем новоявленным провидцам и разоблачителям, многие из которых в про?лой \"доперестроечной\" жизни не блеснули особенными талантами специалистов, организаторов, мастеров своего дела? В том числе и мне, одному из них, мы?кой ?мыгав?ему по тем самым коридорам, по которым они двигались, как львы в саванне, и вдруг ?умно и скандально объявив?емуся на поверхности политической жизни края?

Каких-то три-четыре года назад я несмело приоткрывал дверь великолепного редакторского кабинета. На собраниях притыкался в укромненьком уголке. Если меня поднимали перед всеми, говорил, стесняясь. ? вот уже я сам председательствую на редколлегиях. Я привык уверенно занимать председательское место на производственных совещаниях, выставлять окончательные оценки.

Мое место за председательским столом на редакционных мероприятиях — во время отсутствия редактора, а оно было частым и продолжительным, — казалось естественным и чуть ли не пожизненным. Как бы ни раздражали меня критические колкости доверив?ихся мне коллег-демократов, через несколько дней я забывал об этом. ? все-таки сознание того, что я прав, что я в редакции — хозяин, что мое слово — последнее, как силикатная пыль, проникало во все поры моей личности и, я чувствовал, грозило окаменением.

Через год я был уже не тем, каким вы?ел из \"овального\" кабинета на пятом этаже крайкома КПСС, в котором меня утвердили заместителем редактора.

Первый грозный сигнал — притупление вкуса к творческой стороне работы. Функции руководителя в творческом коллективе — это отчасти надзирательные обязанности. Я читал почти все подготовленные журналистами материалы. Поначалу мне нравилось вме?иваться в текст, помогать улуч?ать содержание. Я придумал такой прием: садился вместе с корреспондентом за стол, и мы вместе прочитывали статью от первого до последнего абзаца. По ходу дела у меня возникала масса мыслей. Один абзац убрать, другой вставить, сюда бы такой пример, здесь бы таким словом обыграть рельефнее ситуацию. Предлагал чем начать и чем закончить очерк, репортаж, подсказывал цитаты. Не знаю, насколько моим подчиненным было интересно все это выслу?ивать. Может быть, они материли меня, когда я ораторствовал и удивлялся сам себе: и откуда льются все эти цицероновские трели?

Такой стиль изнуряет, вытягивает жизненные соки. Я перерабатывал, переутомлялся и не получал психологической компенсации. На?а газета по многочисленным откликам стала луч?е, зубастее, мы поднимали острые проблемы и, наверное, не последней в этом была и моя роль. Но все это, повторяю, давалось ценой перенапряжения. В 1987 году делегация \"Ставропольской правды\" побывала у коллег в болгарской газете в Пазарджике. Меня поразило, что в пять часов вечера редакция пустела. Что такое томиться в редакционном кабинете по субботам и воскресеньям — они вообще понятия не имели... А зарплату они получали чуть ли не вдвое вы?е. Сколько жизни растрачивается у нас на бездарные и никому ненужные авралы!

Но самая боль?ая беда заключалась в другом. Шилом море не нагрее?ь. Ли?ь малая часть высказанных идей ?ла в дело. ? это я познал на себе. Бесчисленное количество раз я сам сиживал напротив Зубенко, который просматривал мой материал, черкал пометки на полях и фонтанировал идеями.

Увлекающийся, талантливый человек, он, как и полагается незаурядной личности, не скряжничал, делился мыслями, образами, наблюдениями. Среднего роста, худощавый, поджарый, он в любую погоду выходил на стадион в пять утра и пробегал свои пять километров. Как-то приехав в неблагополучный колхоз, он долго внимал канючив?ему что-то в свое оправдание парторгу, хмуро разглядывая выпирав?ий из-под руба?ки того живот. Зло буркнул:

-  Поехали на культстан!

На обрамленном пирамидальными тополями пятач­ке он заставил обрюзг?его партийного лидера лезть на турник и подтягиваться /многие в редакции не одобрили эти отчасти петровские зама?ки на?его ре­дактора/. Секретарь завис, как ме?ок с отрубями. Тогда ?ван Михайлович легко спрыгнул на перекла­дину и подтянулся раз семнадцать или двадцать. Незадолго перед этим отмечали его пятидесятилетний юбилей.

На пятое мая я, уже в качестве замредактора позвонил ему, быв?ему редактору и поздравил с днем печати.

-  Ты второй, Вася, из тех, кто в креслах сидит и позвонил мне. А сколько их, кто еще вчера за пол­километра бежали руку пожать - горько проговорил он. - А теперь не замечают. Эх, народец...

Он любил притчи, которые очень ?ли его крестьянскому облику. Вообще он, при всем том, что много читал, занимался самообразованием, конспек­тировал, делал выписки, оставался самобытным ре­ликтом, не отрафинированным систематическим общением с культурой с раннего возраста.

Когда в восемьдесят ?естом году всё газеты взялись дружно разрабатывать тему хозяйственной самостоятельности, он насме?ливо припоминал:

-   Был  у нас  в  бригаде  пес.  Злющий такой,  как зверь. Носится на цепи, зубами щелкает. Ну, думае?ь, не дай бог сорвется - в клочки разнесет.

Как-то я взял, да спустил его с цепи. ? что бы ты думал? Как забилось это стра?илище  за будку - не выкури?ь.

Так и свобода для многих. Пока на привязи - орут: дай свободу! А вот дали ему самостоятельность, а он и не знает, что с ней делать.

Как-то я встретился с ним в троллейбусе. Я уже был председателем краевой организации Демократической партии России. В прессе и в общес­тве вовсю обсуждаются идеи, которые на языке КПСС назывались ревизионистскими.

?ван  Михайлович  резюмирует беседу со  старым коммунистом.

-   ?  вот  какие  мысли  приходят.  Ехали,  скажем, мы  в телеге.  Смотрим, что-то плохо  едем. Начали пересаживаться.    Кто    с    боку    левого    на    правый перебирается, кто спереди - назад посунулся. Кто-то ме?ок    себе    на    плечо    взвалил.    А    луч?е    не получается. В чем дело? А все дело оказывается в том, что не в той телеге ехали. Телегу менять надо. Вот ведь как. ? нелегко до всего этого доходить...

В другой  раз он  рассказал:

-   Есть у меня  в деревне сосед. Завелся у него в огороде здоровенный такой муравейник. Ну, соседу это не понравилось.  Взял он лопату, да  перекопал кучу.

Проходит три дня - муравейник на месте, восстановили его муравьи.

Он  снова  за  лопату.

Проходит несколько дней, глядит - опять муравьиная куча на том же самом месте.

Разозлился  он  и  опять  за  лопату.

Боль?е муравьев здесь не было, переселились. Муравьи, насекомые, а и те сообразили - что-то не так, надо менять место.

А мы, выходит, глупее тех муравьев. Сколько лет в одну и ту же стену долбим, долбим...

Зубенко пригла?ал собеседника порадоваться меткой фразе, богатой метафоре и не скрывал удовольствия, если у того в глазах мелькали искорки понимания и заинтересованности. У него была привычка, немного сме?но и трогательно сдвинув на кончик носа очки, достать тетрадочку, в которую в течение многих лет заносил впечатления, понравив?иеся фразы, наброски портретов встречав?ихся ему людей, и зачитывать это — то веселое, то грустное вслух, время от времени отвлекаясь от чтения и поглядывая на визави поверх очков: не устал? не надоело? сопереживает?

Он умел заразительно \"навзрыд\" смеяться, застенчиво прикрывая при этом ладо?кой крупные, ло?адиные

зубы. Если  ему понравилось удачное место в корреспондентском материале, он зачитывал его вслух всем, кто входил к нему в кабинет, потом вызывал автора, влюблено всматривался в него, прочитывал понравив?ийся абзац, а иногда и всю страницу:

— Молодец, старик! Здоров! Так и даль?е пи?и! ? за это я прощал ему многое, почти все, чего никогда не простил бы другому. Однажды, отпустив корреспондента после продолжительного разбора его статьи, я поймал себя на мысли, что в чем-то повторяю слова и жесты ?вана Михайловича.

? все-таки ?ло время, и я замечал, что мрачное, раздражительное      настроение     \"становится      моей повседневной  нормой.  Сказывалась усталость. Про?ли времена, когда я охотно беседовал с посетителями. Улыбался, уговаривал ~ когда-то мне говорили, что у меня располагающая к  откровенности  вне?ность и из меня получился бы хоро?ий врач-психотерапевт. А  теперь  посетители вызывали неприязнь.  Я  знал наперед, что мне расскажут: течет кры?а, не дают квартиру,   начальник   самодур   -   и   везде   произвол чиновников,   подавление   личности,   бестолковщина, беспомощность   властей   что-то   изменить   и   помочь человеку.   Восемьдесят   процентов   газетной   почты составляли жалобы. Редакции газет, как и прокуратуры, суды,   райкомы,   райисполкомы   и   прочие   тысячи инстанций захлебывались в бесконечных разбирательствах. Когда-то мне нравилось выскакивать в командировку по  жалобе.  Я  радовался,  если  мое  вме?ательство помогало  кому-то.  А  чаще  всего так  и  случалось. Газету боялись, и не потому, что опасались острого пера журналистов, а потому что за спиной редакции возвы?ались циклопические плечи \"стар?его брата\" -  крайкома  КПСС.

Сергей Сутулое, корреспондент отдела информации, избранный депутатом горсовета, как-то посетовал: когда он приходит к директору завода по депутатским делам и просит аудиенции, его мягко отфутболивают. Когда он вынимал удостоверение краевой газеты двери мгновенно раскрывались.

Теперь я не радовался посетителям, потому что понял: чтобы помочь людям, ущемленным чиновничеством, надо менять систему. А разовые вме?ательства, это все равно, что отрубать голову дракону. На месте отрубленной тут же вырастает новая.

Раздражали и корреспонденты. Тонко описал деградацию во?ед?его в чин интеллигента Чехов в \"?оныче\". Злой, раздражительный, толстый ?оныч ходил по дому, который собирался покупать, и тыкал палкой: а что за комната? Как-то весной восемьдесят восьмого года я поймал себя на мысли, что понемногу превращаюсь в ?оныча. Рань?е мне представлялось, что Чехов ?аржирует действительность - а он описывал один к одному.

Почему это происходит? Не в последнюю очередь сказывалось предощущение накатывающейся неустроенности и безысходности. Ломался мир, и к черту летела вся жизнь. Жертвы, которые во имя дальних целей приносил прежде, оказывались напрасными. Болезненное вскрытие гнойников Родины. Я узнавал безобразную правду о ней, а значит, и о себе самом. Я не отделял себя от истории своего народа и прямо ощущал эту связь.

Уходила из-под ног почва, терялся смысл жизни.

В январе восемьдесят восьмого года ясноглазая корреспондентка Марина Глебова принесла мне ксерокопию книги Антонова-Овсеенко, изданной в Нью-Йорке, ~ \"Портрет тирана\". Я никогда не читал ничего подобного о Сталине и сталинщине, о социалистической системе. Признаться, я не поверил всему, что прочитал. То есть циничным умом верил, а сердце не принимало. Я согла?ался, что более половины — правда, но остальное все-таки натяжка. А потом по?ли публикации о Сталине в официальной печати, и они одна за другой подтверждали факты, изложенные Антоновым-Овсеенко. Я жаждал, чтобы все это подтвердилось, желание это стало чуть ли не мазохическим. Каждое новое подтверждение догадок  о стра?ной правде о моей стране впивалось в меня как удар хлыста. Боль?евизм во мне, подобно ?агреневой коже, умень?ался с каждым новым открытием, но вместе с этим истончалось некое стабильное, прежде невинное, бодрое и оптимистичное состояние духа. В юности писательские опыты я начинал с юмористических рассказов, веселых и жизнелюбивых. Столкновение с системой в жизни озадачило меня, а перестройка, обру?ив?аяся на меня, открытая ею горькая правда — придавили.

Я почувствовал себя высох?им желтым листочком на трухлявом дереве. Ветер мотает меня вверх и вниз, и вот-вот подломится ножка.

Сколько  раз  рождается  советский  человек?

Я человек пи?ущий, то есть, привык?ий отслеживать свои мысли и настроения. Время от времени я их записывал. То ли в дневнике, вести который постоянно, к сожалению, не хватало времени и терпения, то ли в форме приступов к литературным жанрам.

О том, что во мне сидит литературный талант, я знал с детства. Среди записей в дневнике, который вел сразу после окончания ?колы, есть и явно нескромные. Например, о том, что пи?ущий эти строки призван в сей мир ни боль?е, ни мень?е для того, чтобы создать правдивый и объемный роман об ?исусе Христе. У других, стало быть, тямы на это не хватило, вот и приходится отвлекаться на ликвидацию этого пробельчика в мировой литературе.

Творческие потенции были явно переоценены. Это тем более бросается в глаза, что минув?ие с тех пор двадцать лет не приблизили человечество к знакомству с новым Львом Толстым.

Одним словом, я достаточно бережно относился к внутреннему миру человека, фамилию которого имею честь носить. Мне не стыдно в этом признаться хотя бы потому, что, скорее всего, точно так же относится к собственной личности боль?инство нормальных цивилизованных людей. Что бы там ни сочиняли

марксисты и материалисты, а великая истина заключена в словах идеалиста: мир есть комплекс моих ощущений. Пусть этот мир и материалистичен, пусть он существует до и вне меня, но если бы меня не было, уж я-то точно никогда не узнал бы о его первичности и неисчерпаемости.

Кое-какие заметки сохранились. Все это записывалось, естественно, без предположений о грядущей перестройке. ?менно поэтому, рисуя мемуарный портрет средней руки я хотел бы иногда обращаться к письменным свидетельствам про?лой жизни. Они как посадочные огни аэродрома пунктиром намечают некую линию жизни. Обращение к запасникам памяти указывает, что каким бы резким не казался сегодня даже самому себе ныне?ний мой идеологический вираж от марксизма до антикоммунизма, он не так уж неожидаем и беспочвен. Как, впрочем, надеюсь, и у боль?инства моих соотечественников.

?з  дневников   12  марта   1971  года.

\"Рассуждаю много о государстве. Революция на?а - исторический фарс. Это не событие, предсказанное Марксом и неизбежно вытекающее из условий развития человечества. Но, напротив, противоречие самой истории и чисто случайность ее успеха, революции. То, что революции время не приспело - доказательством пятьдесят лет и ни одной революции в Европе.

Собственно, у нас в стране ничего не изменилось: труд остался подневольным, и даже подневольным боль?е, чем, например, в США. Только прежде неволя была посторонняя, и был неволитель - капиталист. А теперь до того дурацки выходит, что невольники себе мы сами. Если рань?е был враг, кого можно было обвинить в неудачах и худом житье, то теперь его нет, вернее, он - мы сами. Если теперь рабочий не выйдет на работу, это отразится на обороне государства. Если прежде не выходил - из кармана хозяина. Мы вынуждены работать, хотим мы того или нет, потому что для нас это вопрос жизни. Маркс был умнее Ленина, и он говорил - мировая революция. Только разбив капитализм повсюду, можно добиться скорого построения социализма и коммунизма. Но условий не было. Не было их в России, тем более. Условий перехода к коммунизму - нищие мы были. Глупая история России, помещичье при капитализме  -   вот    что    помогло    боль?евикам    взять    власть. Говорят, не будь СССР, дескать, Гитлер покорил бы мир. Дураки: Гитлер-то и нужен был для уничтожения СССР,   иначе   не   пеленали   бы   его.

Революция на?а - выкиды? преждевременный, едва не зачах?ий. ? мы вынуждены теперь, хотим мы того или нет, чтобы государство на?е не развалилось, действовать иногда против воли, действовать из необходимости, чтобы государство на?е не развалилось:   не   кланяться   же   империалистам.

А до всеобщего низложения империализма еще далеко.

Скажу, пролетариат мог победить  по-Марксу. Но все испортила Россия, перепугала, встряхнула многих, а своим диким, нищим примером далеко оттолкнула пролетариат других стран, которые посчитали разумным не следовать голодному примеру. Теперь же пролетариат не победит. ?нтеллигенция - вот кто будет сила\".

Эти размы?ления - своеобразный сколок сознания целого поколения. Людей достаточно развитых, много думав?их и пережив?их. Размы?ления эти - после того, как я на них наткнулся - в чем-то изменили мои первоначальные планы написания этой книги. Я знаю, что немного людей верили в Ленина не слепо, а осознанно, зная многое из него. К таким людям я причислял и самого себя. Но даже эти люди, как выяснило знакомство с собственной персоной двадцатилетней давности, не были так однозначны, упорны, недоступны для сомнения и анализа.

Я был отчасти приятно изумлен, что и я не был чурбаном прямолинейным, и я видел уже тогда в действительности рытвины и колдобины. Попадись мне тогда умные книги из тамиздата, и они утолили бы юно?еское любопытство, по другому пути направили мой жизненный путь.

?з дневника  от 6 апреля   1971  года:

\"Я все чаще и чаще сердцем, не умом именно, а сердцем, болью всего тела ( а ум только подтверждает)  ощущаю, что я хочу, чтобы людям не было безразлично мое существование...

Это чувство - не тоска одиночества: в обществе люди все равно не ближе, чем врозь. Я хочу любить всех людей, и хочу, чтобы меня любили. Чтобы каждый человек, к кому я ни обращусь и когда ни обращусь, любил меня\".

Как много изменилось с тех пор,  но это чувство осталось.