МЫ РОДИЛИСЬ,
ЧТОБЫ БЫТЬ СВОБОДНЫМИ

Фига в кармане

← к списку статей




В   течение    полутора    лет,    работая    первым заместителем редактора \"Ставропольской правды\", я возвращался   домой    не   ранее   десяти    часов.    А случалось и в одиннадцать, двенадцать. Что мы там делали? Сегодня я на это не смогу ответить ничего вразумительного.    Тогда    эти    бдения    казались необходимыми. Очень часто график выхода газеты срывался    из-за    того,    что    поздно    засылались материалы на первую полосу — официальные ли из Москвы,     местный     ли     официоз.     Почти     все выступления первого секретаря крайкома КПСС на совещаниях   ставились   в   номер.   Где-то   к   вечеру редакция получала  текст.  Пока  его  наберут, пока выправят,  уже   поздний   вечер.  Вот  и   сидим   мы, ударная группа во главе с редактором и заместителем, в двенадцать часов ночи, трем осоловелые глаза и перечитываем никому в общем-то не нужный доклад, но   не   дай   бог   —   проскочит   о?ибка!   Рабочие   в типографии    матерились,    но    им   что    —    они    за сверхурочные    получали    доплату.    ?здательство выставляло редакции ?траф за срыв графика. Ну, а журналистам оставалось помалкивать, потому что все обращения   редактора   \"наверх\"   о   бессмысленности таких задержек ни к чему не приводили.

Одно нас уте?ало: и в читательской почте, и в разговорах со знакомыми, в коллективах звучало — газету стало интересно читать. Несмотря на сопротивление \"Белого дома\", мы упорно тянули тему сталинских преступлений, печатали статьи о рынке. Партийный аппарат обвинял нас в левацком уклоне, ревизионизме и оппортунизме.

Корреспондент Михаил Мельников в сентябре 1987 года подготовил репортаж \"Я бы в фермеры по?ел\". На другой день редактора вызвали из отпуска, и первый секретарь хоро?енько его накачал. Я тоже был удостоен беседы с секретарем по идеологии В. Лесниченко и заведующим отделом по пропаганде и агитации крайкома КПСС Н. Лазовенко.

—   Никогда  на  Ставрополье  не  будет  фермеров!

—    Никогда    на    Ставрополье    земля    не    будет сдаваться   в   аренду!   —   вну?али   мне   оппоненты; видимо, не теряв?ие надежду на мое перевоспитание.

?з \"Белого дома\" Кучмаев явился в редакцию с хоро?о прочищенными мозгами.

- Василий, ты переборщил с фермерами. Фермеры — это означает смену власти.

—  Посмотрим, — ответил я, — готов поспорить, что через полгода слово \"фермер\" появится в \"Правде\".

—   Никогда. Поспорили.

В январе 1988 года \"Правда\" рассказала о фермере.

Молодых журналистов не надо было призывать острее оттачивать свое перо. Они интуитивно поняли перестройку, как возвращение хозяина на землю --  в селе, освобождение от райкомовского диктата -  повсюду. Боль?инство из них в ду?е склонялись к антисоветизму, даже те, кто исправно выплачивал членские  партийные  взносы.

Все, что несло на себе печать радикализма, — ?ло в газету. Секретариат по моему заданию выискивал в \"тассовских\" и \"АПНовских\" материалах статьи об опыте  капитализации  —  в Венгрии,  Китае. \"Тезисы  к  выступлению на  партийном  собрании редакции   1.Х.87 г.

5. Коренной вопрос перестройки: на кого опереться? Кто движущая сила перестройки?

6. Личность - инициативная, предприимчивая. Надо освободить творческий труд, взять под защиту инициативного. Расслаивать единую, инертную общину на активных и неактивных, поддерживать активных экономически. Опора на индивидуализм, экономическое соревнование, которое есть конкуренция...

11.   Надо разру?ать   догмы.  Разру?ение   догм   для нас — сегодня и завтра — самая позитивная работа.

12.   Каковы   догмы?   Самое   боль?ое  сопротивление вызывает   вторжение   товарно-денежных   отно?ений.

13.    Бедный   -   носитель   прогрессивной   идеологии. Люмпен-пролетариат.    Между    тем    ни    Ленин,    ни  Энгельс, ни Маркс бедными людьми не были. Не надо делать идола из малообеспеченных слоев, тем более, что в на?ем обществе, за редкими исключениями, малообеспеченностъ одних не является следствием угнетения со стороны других, а скорее следствием собственной лени, неразворотливости, неумелости, иногда - невезения»

23. Помогать надо не слабому, а сильному. А слабому надо давать дотации через благотворительные фонды, но и оговаривая, что это - благотворительность, милостыня\".

На?а газета готовила почву для восприятия идей рынка, многопартийности, ликвидации монополии КПСС, хотя и не всегда мы могли об этом говорить прямо. В кабинетах, в беседах журналистов с глазу на глаз произносились и вовсе крамольные речи: КПСС надо судить как фа?истов на Нюрнбергском процессе; КПСС никогда не отдаст власть, она скорее впустит новую Антанту в страну и зальет ее кровью, но от идеологии не откажется...

Проницательные читатели из Белого дома вычитывали между строк на?и тайные замыслы и, естественно, пытались укоротить отбивав?уюся от рук журналистскую ладью. Заведующий отделом пропаганды и агитации крайкома КПСС В. Курилов обвинял меня в разложении коллектива, в том, что я насаждаю американопоклонство. Почти каждый визит редактора в крайком — а он наведывался туда по два раза на день\'— заканчивался либо нервной дискуссией, либо скандалом.

Редакция газеты, конечно же, не совсем тот коллектив, по настроениям в котором можно было бы судить о настроениях в народе. Сли?ком специфичны интересы журналистской группы, не во всем совпадающие с интересами рабочих и колхозников. Поэтому на?и противоречия с крайкомом еще не означали, что он далек от народа.

?  все  же.

Такое  любопытное  наблюдение:   ?.М. Зубенко  в \"Ставрополку\" прислали  из     крайкома     \"навести порядок\", приструнить отбив?ихся от рук журналистов. ? начал он круто. Между прочим, в первые же дни ни  за  что  ни  про  что  влепил  мне  выговор, о  чем позже искренне  сокру?ался: наказал  «за лень»  того, кто боль?е всех вкалывал. Не разобрался. Но про?ло два года, и он  сам стал неугоден   крайкому   именно   тем,   что пытался  вести  свою  линию.

Его заменил Кучмаев, который имел инструкцию: держать   курс   крайкома   КПСС,   и   чтобы   никаких... Через два года Кучмаева выковырнули из редакторского кресла  как  диссидента  и  ослу?ника.

Хитрый, осторожный и никакой в смысле собственной позиции В. Курилов, сменив?ий Кучмаева и тоже вы?ед?ий из крайкома, — получил \"Ставрополку\" во владение с единственной директивой: ни ?агу против воли крайкома.

? вот уже и Курилов плох и, как я слы?ал, « чересчур либеральничает..»

Какое-то заколдованное это  место - редакция газеты, совращает закаленных и дисциплинированных партийных работников, не похожих характером, пристрастиями, талантами.

Что  же   из   этого  следует?

В райкомы, горкомы, парткомы из Ставрополя по фельдъегерской связи приходят сотни килограммов постановлений, указаний, рекомендаций, директив. Это — продукт \"труда\" аппарата. Но их никто не читает. Все эти труды никому не нужны. Но аппаратный ксерокс, закупленный на валюту, не останавливается и продолжает извергать потоки бумажной продукции, ничего не дающей ни уму, ни сердцу. Но если не покупают газету, она умрет. Поэтому, кто бы ни брался возглавить редакцию, он должен прислу?аться к тому, что говорят на улицах, чем, кроме выполнения планов, занимаются рабочие и инженеры. ? делая это, он с железной неотвратимостью упрется в ?лагбаум по имени \"крайком КПСС\".

Весной 1988 года мы, уже не таясь, погнали статьи, в которых призыв \"К свободе!\" просто прокрикивался.

Под разоблачающими сталинизм аргументами прощупывалось острие клинка, направленного в грудь существующей политической системы.

— \"Ставрополка\" — единственный луч света в на?ем крае, — восхищались знакомые. — Как вам удается это?

Совещания с молодыми журналистами в моем кабинете проходили под девизом \"Долой монополию КПСС!\" На партийном собрании Володя Беленко, невысокий парень, способный, со злым и острым пером и какой-то сумбурной биографией, в которой были и МГ?МО, и увлечения спиртным, волнуясь и сбиваясь, заявил: противники перестройки сидят в крайкоме КПСС.

Портрет Бухарина я демонстративно выставил на книжной полке своего просторного кабинета, и об этом было доложено \"по начальству\". Тогда я еще не подозревал, что через год изменится и мое отно?ение к самому Бухарину. Но это еще предстояло пережить, а пока я был влюблен в мягкого, сентиментального и очень близкого мне по характеру русского политика и революционера. Поэтому ударом для меня стал мартовский звонок Курилова, который, сослав?ись на \"хозяина\", потребовал вынуть из уже сверстанной, идущей на завтра газеты боль?ую — на целую полосу — мою статью \"Николай Бухарин\". Помню, как потемнело в глазах. Смесь ярости, ненависти, отчаяния теснили грудь. Я не мог оставаться в став?ем серым и тесным кабинете и покинул редакцию. Домой брел по узким, грязным, обложенным урчащими  мартовскими ручьями улочкам, ?ел долго, более полутора часов, и в каком-то экстатическом полубеспамятстве сочинял проект письма Болдыреву. Вечером, немного поостыв и успокоив?ись, я набросал черновик этого письма, в котором пытался объяснить, почему нам необходимо спорить о Бухарине, о его трагической судьбе, почему нужны политические дискуссии...

А утром, совсем охладив?ись, понял, что никому это письмо не  нужно.

О том, что газета накренилась влево и появляющиеся жесткие статьи это не случайность, а закономерность, смекнули и ортодоксы. В редакцию и крайком ручейками стекались подстрекательские призывы \"разобраться\" с газетой, \"снять\" Красулю и Кучмаева.

О конфликтах с крайкомом, пере?ед?их во все возрастающую вражду, разговор особый. Сейчас же, оглядываясь назад, я испытываю чувство тихой радости оттого, что газета на?а не напрасно изводила целлюлозу и внесла свою толику в распространение свежих идей раскрепощение сознания ставропольчан.

Но это творческий аспект моих трудов. В своих журналистских способностях, литературной интуиции я никогда не сомневался. Важнее мне было утвердиться именно как администратору. Я часто слы?ал упреки в неорганизованности, недисциплинированности и т.д.

Мы с Кучмаевым стремились создать в редакции творческую доброжелательную атмосферу.

У меня сложные чувства  к этому человеку.

Он вме?ался в мою жизнь, к счастью или к несчастью, пустив ее по тем рельсам, по которым она и катит по сей день. Ему было угодно призвать меня в свои заместители. Не случись этого, кто знает, как бы все сложилось в дальней?ем и со мной, и с Народным фронтом...

Он же приложил руку и к моему изгнанию из редакции.

\"За несоответствие занимаемой должности, за злоупотребление служебным положением\" — так отмечено в подписанном им приказе.

Мои друзья и единомы?ленники никак не могли понять и простить мне эпизода с моим заявлением об отставке. Да, такое было. О добровольной отставке я заявил на открытом партийном собрании, которое организовали по команде из крайкома партии. Крамольного зама потребовали осудить за открытое письмо Т.?. Колесниковой - о нем я расскажу ниже.

Они умели ломать людей. ? делали это быстро. Вечером на стене приказов появилось объявление. Открытое партийное собрание. ?нформация крайкома КПСС о деятельности зам. редактора.

—   Почему отказ от борьбы? Почему малоду?ие? -  спра?ивали   меня.

Но  это  было  не   малоду?ие.

За полчаса до собрания в коридоре ко мне подо?ла Соня Краснянская, редактор книжного издательства, в недавнем про?лом сотрудник \"Молодого ленинца\":

—   Боритесь,  Василий  Александрович,  —  мягко  и уважительно,    но   вместе с тем и требовательно обратилась   она.   —   Знайте,   мы   все   с   вами.   Вас поддерживают  очень   многие.

В ее глазах светилась, как мне показалось, надежда.

В редакции появилась отпускница Марина Глебова. Выразительно  женственная,     чистая,     светлая, идеальный  образец  для  рыцарского  поклонения,  на сей  раз    она    предстала    передо    мной    строгой, ре?ительно  и  даже   воинственно   настроенной.

- На такое собрание нельзя не прийти - улыбнулась она в ответ на мой вопрос, почему она в редакции.

Они думали, что все дело в кознях крайкома. Они были уверены - в этом их убеждали все мои пред?ествующие ?аги - что я приму бой. Они его жаждали.

— С кем бороться? — как-то деланно улыбнулся я в  ответ, словно наблюдал со стороны эту изможденную улыбку замученного человека: я не спал ночь.

С кем бороться? Заместителем меня поставил Кучмаев, Борис Георгиевич. Он мне поверил. Я был обязан ему своим постом.

Мы долгое время ?агали нога в ногу, потом я стал брать все левее и левее, между нами завязывались споры, переходящие в стычку. Самая острая из них за два месяца до собрания закончилась жестокой перебранкой.

- Ну и уматывай к своим демонстрантам, - в сердцах рявкнул редактор.

Я здесь же, в его присутствии, настрочил заявление с просьбой об освобождении от занимаемой должности.

Помирились.

Над редакцией сгущались тучи. На Кучмаева в крайкоме косились, особенно после \"круглого стола\", в котором я  устами обществоведа сообщил, что при Николае II демократии было боль?е, чем при Сталине. После XYIII всесоюзной партконференции консерваторы пере?ли в атаку и требовали моей головы...

?  редактор  дрогнул.

Отбросив всякие вне?ние приличия, я откровенно предложил ему:

—Борис Георгиевич, давайте вместе пойдем против крайкома, обратимся в ЦК. Коллектив пойдет за нами...

Он отступил, потому что не был бойцом, потому что даль?е определенной черты в фрондировании он пойти уже не мог.

— Вася, я боюсь с тобой работать. Я не согласен со многими твоими идеями, - выкуривая одну сигарету за другой, отводя свои глаза от моих и глядя в сторону, вверх, говорил он. - Да, так выходило, ты оказывался прав в своих прогнозах, но ты за?ел, по-моему, сли?ком далеко. Ты уже отрицае?ь Ленина и партию. Я не знаю, что ты выкине?ь завтра... Я тебе не доверяю.

Все это он говорил мне вечером, накануне партийного собрания.

Кодекс рыцарской чести глубоко сидел во мне. Как я мог начинать борьбу с человеком, который когда-то доверил мне?

Не знаю, может быть, это старомодно и не всегда выгодно для личных видов, тем более в политике, но я никогда не подавлял в себе порывы естественного человеческого чувства - благодарности. Мне кажется, отсутствие этого во многих из нас - недостаток вообще свойственный на?ему народу. Я на каждом ?агу сталкиваюсь с проявлениями черной неблагодарности. Как часто развращенный коммунистической системой на? человек не только не помнит сделанного ему добра, но и старается нагадить тому, кому чем-то обязан.

Сопротивляться,     раскалывать    редакцию,     идти против  Кучмаева  - я  не  мог.

В десять  утра  срочно  собралось  партбюро. Я, пока еще оставаясь членом     партбюро, проголосовал за то, чтобы собрание было открытым.

—   Собирае?ься  мутить   воду?   -  придавил   меня свинцовым взглядом Кучмаев. Он боялся коллектива, боль?ая  часть  которого была  настроена  защищать меня,   и   мне   стало   его   жалко:   я-то   уже   сложил лапки...

 В девять утра, едва я появился в редакции, он зазвал меня в свой кабинет, и здесь я написал заявление об увольнении по собственному желанию. Он поспе?но подхватил листок, смерив меня на этот раз удивленным взглядом, словно не веря случив?емуся, торопливо укрыл  его в сейф и только после этого облегченно вздохнул. Он все еще подозревал меня, а  я  камня  за  пазухой  не  прятал.

С собрания, мои друзья, мои ученики и товарищи, бро?енные и преданные своим знаменосцем, уходили с пристыженно опущенными головами.

Еще одной бессонной ночи мне хватило, чтобы понять: в этой истории с добровольной отставкой я был  не  прав.

Мои рыцарские принципы, мои личные отно?ения с Кучмаевым – это все прекрасно и трогательно. Но на карту поставлено нечто боль?ее, чем моя личная честь: за мной стояли поверив?ие мне журналисты, готовые идти за мной и защищать не столько меня даже, сколько став?ие на?ими общими идеи. Наконец, была перестройка, в которую я поверил и которую своей дворянской выходкой предавал. ? ради этого я должен бороться. Это будет борьба не за ?курный интерес.

? вот тогда-то я отозвал свое заявление, сделав для себя окончательный выбор: ни собкорство в одной из центральных газет, ни другое не менее почетное место меня устроить не могут. Я понял, что должен бороться, обязан это делать. ? вызов я бросил не Кучмаеву, который через полгода сам пал жертвой аппаратных игр, а аппарату, коммунистической системе.

В редакции исчезло или, по крайней мере, затаилось стукачество, враждующие группировки, разделение на молодых и старых. Консервативные \"старики\" притихли. Журналисты с радостью ?ли на работу, хотя и здорово уставали: ритм мы задали жесткий.

Но ослепленный целью, сам готовый вкалывать без передыха, забыв про здоровье, семью, отдых, я предъявлял чрезвычайные требования к подчиненным, ждал от них такой же самоотдачи и неистовости.

Мы ввели творческие отчеты. Это, как выяснилось, довольно неприятная процедура. Теперь я понимаю, что газета - все-таки не конвейер, понимаю, что был изли?не требователен и даже жесток к некоторым журналистам, когда распекал их, требовал снижения оклада. Хотя вроде бы и за дело. Мне казалось, что нелицеприятные, честные слова в лицо — это то, что надо. Однако это не всегда так. Журналист провинциальной газеты вынужден халтурить, чтобы не завер?ить жизненный путь преждевременным инфарктом.

В этих газетах непомерные нагрузки, разру?ающие здоровье. Потому вы не найдете в провинциальной прессе талантливых журналистов в зрелом возрасте. Они либо поуходили в центральную печать, либо деградировали. Разве можно сравнить нагрузку, например, собственного корреспондента \"Правды\" и заведующего отделом краевой газеты. У первого персональная ма?ина, он сто крат более информирован. Провинциалы завидуют черной завистью собкорам и считают их труд чуть ли не курортом.

По неопытности я недооценил опасности увлечения администрированием, которое способно заразить любого. Все эти планерки, отчеты и самоотчеты, \"творческий контроль\" — они создают видимость деятельности. Провел собрание, \"заслу?ал\" - и будто бы что-то сделал. А на самом деле не рождено ни одной живой мысли, не написано ни одной строчки. Одни споры; кого-то похвалил, чье-то самолюбие уязвил; кто-то поспорил и разозлился, кто-то обиделся. Спор, обсуждение сами по себе — это нормальный обмен мнениями, но разговор с \"оргвыводами\" — это бесполезное и вредное

администрирование.

Писал же апостол Павел: \"Глупых же состязаний и родословий, и споров, и распрей о законе удаляйся, ибо они бесполезны и суетны\".