МЫ РОДИЛИСЬ,
ЧТОБЫ БЫТЬ СВОБОДНЫМИ

?згнание из рая

← к списку статей




29 июля 1988 года я был уволен из редакции \"Став­ропольской правды\" по статье за несоответствие зани­маемой должности. Несоответствие обнаружилось в том; что, как гласила запись в приказе, я допустил попытку грубого зажима критики и превысил служеб­ные полномочия. В чем же это выразилось?

Зажим критики -- мое открытое письмо секретарю парткома медицинского института Т.?. Колесниковой в ответ на ее нападки на политический курс \"Ставро-полки\" на пленуме крайкома КПСС. Превы?ение служебных полномочий обнаружилось в том, что это открытое письмо я подписал как заместитель редак­тора и отправил на фирменном бланке.

В общем-то все завер?илось так, как и должно было завер?иться. Статья \"Мы родились, чтобы быть свободными\" не осталась теоретическими размы?лениями, а, как я и писал вы?е, зажила самостоятельной жизнью, более того, подчинила логике своего самостоятельного существования и жизнь автора. А в финале получилось конкретное практическое действие ~ открытое письмо, став?ее прямым прологом будущих политических инициатив.

Открытое письмо досказало то, что наметилось в самой статье. В нем зафиксировано движение освобождающегося от тоталитарного духа мы?ления советского журналиста. Но и оно - не завер?ение этого процесса, а ли?ь очередной этап. ? луч?е всего об этом свидетельствует мое письмо секретарю ЦК КПСС Александру Николаевичу Яковлеву, написанное по горячим следам. Я все еще оставался в пределах социалистического, боль?евистского мировоззрения, все еще считал себя одним из тех, кто просто рань?е многих понял необходимость радикальных реформ в партии, в социалистическом строительстве. Естественно, в письме сглажены некоторые мои оценки, смещены акценты (я знал, куда пи?у), оно немного\' лукаво и все-таки написано оно искренне, на одном порыве. Написал его человек, до конца еще не понимающий, что же все-таки происходит в его стране и в нем самом.

Думаю, чтобы луч?е понять пред?ествовав?ие увольнению события, полезно будет познакомиться с обращением к А.Н. Яковлеву, а потом с \"открытым письмом\".

 

Члену Полибюро, секретарю ЦК КПСС

А.Н.Яковлеву

Уважаемый  Александр  Николаевич!

Полгода назад я обращался к Вам с просьбой оценить написанную мной статью \"Мы родились, чтобы быть свободными\", полемическая заостренность которой доставила немало неприятностей и мне, и редакции. Ва?а моральная поддержка сняла многие вопросы, окрылила меня.

К сожалению, дальней?ие события, в которых я принимал активное участие, не послу?ав благоразумных советов притаиться, не высовываться, потому что, мол, мне все равно припомнят \"заступничество Москвы\", привели к тому, что я освобожден от занимаемой должности первого заместителя редактора \"Ставропольской правды\" и уволен из редакции \"за попытку грубого зажима критики и превы?ение служебных полномочий\".

Непосредственной причиной разжалования и увольнения послужило мое открытое письмо секретарю парткома мединститута Т.?. Колесниковой, написанное в ответ на ее выступление на пленуме крайкома КПСС. Послание мое, признаюсь честно, написано жёстко, с некоторыми полемическими выпадами и метафорическими сгущениями, которые я, воспитанный на полемиках Писарева, Маркса, Ленина, посчитал вполне допустимыми в принципиальном идейном споре.

Получив мое письмо, Т.?. Колесникова передала его в крайком КПСС с просьбой \"защитить от хулиганства\". Ма?ина была пущена.

Добавлю: с копиями письма я познакомил некоторых товарищей, в частности, обществоведов, которых защищал в своей полемике; передал его в редакцию альманаха \"Ставрополье\" с тем, чтобы после соответствующей редактуры его публиковать. Читали письмо и коллеги в редакции. Мне и в голову не приходило, что в этом можно усмотреть нечто предосудительное, криминальное, поскольку письмо открытое, поскольку я прямо вызывал Т.?. Колесникову на публичную дискуссию, поскольку, наконец, я с удовольствием опубликовал бы его в на?ей газете, если бы это было возможно. То есть я нисколько не скрывал своих намерений.

Усугубило положение, по мнению обвинителей, то обстоятельство, что письмо начало распространяться по городу и даже краю. Его читали, обсуждали, даже собирали подписи под требованием опубликовать. Приходили письма с такими требованиями и в редакцию. Кто-то размножил письмо на ксероксе.

?тог:  меня  обвинили  в  попытке  грубого  зажима критики и злоупотреблении служебным положением, которые выразились в том, что я, во-первых, написал письмо на официальном редакционном бланке за своей подписью, а во-вторых, познакомил с ним третьих лиц, способствовав тем самым его распространению. Все это было признано несовместимым с занимаемой должностью, а потом рвение некоторых товарищей и вообще вы?ибло меня из редакции.

Чтобы не кривить ду?ой: с этими формулировками я не согласен. Прежде всего, мне не совсем понятно, каким образом я могу зажимать за критику человека, который по службе мне никак не подчинен. Тон письма жесткий, резкий, но обижать адресата лично я, ни в коем случае не хотел. Думаю, не так все просто и с распространением, к которому я причастен косвенно. ?з истории известно, что в 1918 году Н. Бухарин, полемизировав?ий с В.?. Лениным из-за Брестского мира, провел в Московском областном комитете партии резолюцию о недоверии ЦК, содействовал размножению этого текста. Ленин счел JTOT поступок вполне нормальным и единственно с чем он не согла?ался, так это с аргументами своих оппонентов. Но и, не согла?аясь, он вовсе не требовал партийного наказания, смещения с постов инициаторов такого \"саботажа\". Почему же у нас такая нетерпимость к любому мало-мальски не предписанному самостоятельному ?агу?

Поэтому и обращаюсь к Вам, Александр Николаевич, с просьбой политически оценить мой поступок как таковой.

Но это одна сторона дела. При всех ссылках на Бухарина я вполне даю себе отчет, в какие времена живу. Я прекрасно понимал, на какой скандал напра?иваюсь, когда сочинял свое послание. Что было сделано ~ было сделано сознательно, хотя, может быть, я не совсем точно оценил мас?табы возможного взрыва.

Этим ЧП я хотел привлечь внимание к тем нездоровым отно?ениям, которые сложились у редакции с отделом пропаганды крайкома партии, к предвзятому отно?ению официальных кругов ко мне после публикации \"Мы родились, чтобы быть свободными\", последовав?их дискуссий, других моих статей. В принципе, к моменту написания этого письма — начало июня — накал страстей достиг предела и, как мне представлялось, участь моя была предре?ена, и рано или поздно предлог убрать меня был бы найден. Так что мой поступок своего рода акт самосожжения.

Я мог бы привести немало примеров в защиту своих умозаключений. Остановлюсь на одном, который развернуто характеризует и отно?ение людей, и методы действий.

Во второй половине марта по заданию крайкома партии трое обществоведов подготовили и представили в редакцию разгромную статью размером в полосу \"Перестройке — прочный фундамент убеждений\", в которой разбирали мои выступления \"Мы родились, чтобы быть свободными\" и \"Когда же придет настоящий хозяин\". Любопытен такой момент: это была уже вторая \"боевая\" тройка. Первоначально заказ выполнили трое других обществоведов. Но написали они сдержанно, объективно -- их труд в отделе пропаганды забраковали: боги жаждали крови. Появился второй вариант, воистину зубодробительный. Важна и такая деталь: один из авторов — А.А. Алтухов, заведующий лекторской группой крайкома КПСС. То есть была выражена самая что ни на есть официальная точка зрения.

Авторы, не стесняясь в выражениях, пинали обложенного красными флажками \"серого волка ревизионизма\", затесав?егося в идеологический центр, потому что прозвучало наперед амнистирующее \"ату его\".

Вот  некоторые   образцы   \"метких  попаданий\".

\"Нельзя пройти мимо его попыток в ряде случаев извратить марксистско-ленинские положения\".

\"Заметим к тому, что теория конвергенции, на позиции которой стал автор, перестала быть популярной даже у буржуазных идеологов\".

\"Не надо тянуть нас к буржуазному либерализму, подбрасывать его \"ценности\".

\"В ряде случаев автор повторяет то, о чем уже давно говорят буржуазные идеологи\".

\"Автор гипертрофирует значение \"кооперативного социализма\" и подводит под него либерально-буржуазную идеологию\".

\"Но если судить по содержанию статьи, то такое мнение (по Красуле) означает критику социализма и восхваление американского образа жизни\".

\"Статья В. Красули уводит в сторону социальной демагогии\".

Можно не сомневаться, что не у одного нормального читателя после ознакомления со столь добросовестно подобранным букетом ярлыков должен возникнуть вопрос: как может такой человек руководить газетой, да и вообще работать в средствах массовой информации?

Сегодня, защищая Т.?.Колесникову от нападок \"хулигана-журналиста\", мне говорят: как ты мог? Вспоминая организованную и санкционированную травлю, я, наверное, тоже имею право встать в позу обиженного и вопросить: а где был крайком партии, ко!да на глазах всего края совер?енно безосновательно поносили, клеймили не просто журналиста, а одного из руководителей газеты, фактически, работника крайкома? Почему меня никто не защитил? Почему никто так и не подумал просить извинения за облыжные политические обвинения, граничащие с доносом и клеветой?

Я очень сожалею о том, что еще в те дни не обратился в Центральный Комитет за защитой своего имени и требованием, как говаривали в старину, сатисфакции. Если \"дело\" фальсифицировалось сознательно ~ как можно оценить подобную беспринципность и тенденциозность? Тем более что мнение ЦК о моей статье, которое отвергало обвинения в антисоветизме, американопоклонстве и прочие высосанные местными философами поклепы, в крайкоме было известно. Но если даже, несмотря на это, несмотря на то, что в на?их дискуссиях в поддержку газеты выступили многие известные в стране люди — А.Бовин, Л.Воскресенский, ученые из МГУ, института США и Канады, местные идеологические руководители в своем догматическом ослеплении продолжали видеть в статье одни враждебные происки, сам собой напра?ивается вопрос: а соответствуют ли эти люди своим должностям? Способны ли они воспитывать в массах новое мы?ление?

О градусе политического предубеждения против меня говорит и такой факт, который в свое время и расстроил меня, и оскорбил, и посеял в ду?е семена уныния и малоду?ия: в конце зимы мне официально через редактора запретили выступать в трудовых коллективах, перед пропагандистами, в студенческих аудиториях. Была сорвана подготовленная парткомом сельскохозяйственного института моя встреча с преподавателями и студентами вуза. Обвиняли меня бог знает в чем: и отсебятине, и дилетантизме, и мелкости мыслей, и уклонизме, и всяком таком.

Но вот в середине мая, когда запрет-таки был снят, мне довелось выступить на философском семинаре перед обществоведами сельскохозяйственного института. Выступление длилось часа два. Учитывая профессиональный уровень аудитории, я рискнул поделиться некоторыми своими идеями, которые и самому кажутся в чем-то спорными, которые еще до конца не обкатаны. ? что же? Это было воспринято нормально. Выступав?ие полемизировали с теми или иными моментами, не подвергая сомнению правомерность и научную корректность такой постановки вопросов. Как мне сообщили потом, никто из собрав?ихся не пожалел о потерянном времени, никто не счел, что перед ними нес ахинею малограмотный недоумок. В свете этого, честно признаюсь, как-то по-человечески обидно было ощущать агрессивно-неприязненную настороженность по отно?ению к себе со стороны иных работников крайкома партии.

Не знаю, кто как, а я, например, на месте первого секретаря не печалился бы, а радовался, что в его вотчине завелся свой \"инакомыслящий\", может быть, иногда и перехлестывающий, не всегда и не во всем послу?ный, признающий авторитет не звездочек на погонах, а аргументов. По реакции на мои статьи, выступления в аудиториях, то же открытое письмо знаю, что развитые в них идеи поддерживает значительная часть творческой и научно-технической интеллигенции, заводских и сельских тружеников, молодежи, ветеранов, руководителей. Значит, эти взгляды имеют право на концентрированное выражение и защиту уже не в порядке снисхождения к ним, а как самодостаточное, полноправное социальное явление. Что стра?ного в том, что они получили своего выразителя и толкователя? Разве это не ленинская постановка вопроса? Ведь неправдой будет сказать, что ?льич \"терпел\" Бухарина или, скажем, Каменева. Его \"терпимость\" -- отнюдь не черта характера, не послабление любимчикам, а способность учитывать реальную расстановку сил. Он принимал не лично Бухарина, а стоящий за ним слой партии, настроения, сомнения, колебания которого тот наиболее выпукло отражал.

Одним словом, Александр Николаевич, когда я познакомился с выступлением Т.?. Колесниковой, то понял, что я по-прежнему чужак для крайкома, тем более что из доверительных источников ко мне просочилась информация о том, что выступление было согласовано. Мне не прощалось ничего. Все победы в газетных дискуссиях оказались пирровыми. Подлинная победа ковалась в келейной ти?и. Последнее слово в любом случае оставалось за крайкомом.

Поняв это, я ре?ил не ждать, как бычок удара обухом по темени, а выступить открыто. Отправляя письмо адресату, знал наверняка, что оно попадет в крайком. Так оно и вы?ло. Обращаясь к Т.?. Колесниковой, я имел в виду ответить даже не столько ей, сколько тем силам, которые формировали обо мне ущербное мнение, тем обществоведам, которые еще в январе посчитали своим долгом отсылать возмущенные отклики на статью \"Мы родились...\" не в газету, а прямо в крайком. Я хотел, чтобы инцидент этот стал предлогом для принципиального разговора, из которого я вы?ел бы, может быть, изрядно поколоченным, но честно и без обиняков высказав?ись обо всем наболев?ем. Надеялся, что это могло пойти на пользу газете. Но, как выяснилось, это оказалось никому не нужным. Всем все было ясно.

Я обратился с письмом к первому секретарю крайкома партии, в котором объяснял мотивы появления на свет открытого письма, настаивая на тщательном разборе дела, требовал политической оценки всей моей деятельности на посту заместителя редактора. Но он накануне Пленума ЦК не на?ел возможности заняться этим, дело было поручено секретарям, и в конечном итоге я опять услы?ал все те же обвинения в \"хулиганстве\". ? никакого интереса к тому, почему же я, находясь в здравом уме, ре?ился на такую обструкцию. ? снова меня пожурили за дерзкий, вызывающий тон. Дерзкими, наверное, показались такие строки.

\"Вокруг моего имени в последнее время нагромождено столько фантастических слухов, кривотолков, нездоровых догадок, спекуляций, на свет порождаются и обсуждаются прямо-таки оскорбительные для меня версии /как, например, имеющая хождение в краевом комитете партии сплетня о том, будто некие симпатизирующие мне преподаватели принуждали студентов подписываться под письмом в мою защиту, причем с моего ведома/, что я считаю своим долгом и гражданина, и коммуниста со всей ре?имостью встать на защиту своей чести\".

Ведь дело не только в посте, которого меня ли?или. Дело еще и в добром имени, которое что-нибудь да стоит. Дело в репутации журналиста, руководителя. Я не желаю, чтобы вся моя история была сведена к бузотерству взбалмо?ного недоросля, от которого втихаря освободились. Я не раз слы?ал: ну, сколько с ним можно возиться! Сколько можно спускать ему! Но я категорически не согласен с такой постановкой вопроса, потому что искренне не понимаю, в чем же моя \"вина\", что нужно было мне прощать, если взять \"период до письма\". Не принимаю намеков на некие поблажки. Я работал честно, добросовестно, выкладывался и поэтому требовал, чтобы, если уж ре?или меня освобождать от должности, сделали это открыто, изучив все обстоятельства. Я писал Т.?. Колесниковой, что она и ее сторонники боятся открытого столкновения мнений, потому что по принципиальным вопросам им нечем возразить. Своими ответными поступками они ли?ний раз убедили меня в том, что это так.

?звините, Александр Николаевич, за многословие. Сли?ком много наболело. Ко всему этому должен добавить, что редактор, который прежде поддерживал меня, который спокойно, без трагедий отнесся к письму полтора месяца назад, когда вопрос о нем был поставлен впервые, вдруг круто переменился. Полагаю, что в несколько изменив?ейся после XIX Всесоюзной партконференции обстановке он начал побаиваться своего радикального зама, по?ел на то, чтобы, так сказать, поменять коней. Это дело его совести и убеждений. Так и родился подписанный им приказ \"за попытку грубого зажима критики и превы?ение служебных полномочий\" освободить меня и уволить. Увольнение это, по-моему, просто противозаконно, оно даже не согласовано с местным комитетом. Ну, а насчет отставки — мне кажется, моя работа на занимаемом посту не дала никаких оснований утверждать о моем несоответствии.

Не знаю, к каким практическим последствиям приведет обращение к Вам, как даль?е сложится моя судьба. Но что бы ни ждало впереди, не намерен сидеть, сложа руки. Буду искать свое место в политической жизни края.

Сегодня всем ясно, что призывы сомкнуть инициативу сверху с инициативой снизу останутся призывами, если на местах не предпринять энергичных практических ?агов. Низы недостаточно организованы, активны. ?нициативные группы в поддержку перес­тройки, неформальные объединения, политические клубы разобщены, не имеют ясной перспективы. ?м надо помочь.

Думаю, очень благодарным делом может стать по­пытка консолидировать эти общественные элементы на платформе социалистического плюрализма, при­близить их к задачам, которые ре?ает партия, утвер­ждая гласность, демократию, раскрепощая творческий потенциал народа. Последние партийные ре?ения дают ?ирокий простор для подобных инициатив.

Все дело в том, чтобы, опираясь на них, действо­вать с учетом местных особенностей и условий. Убежден, что вовлечение таких вот неформальных, спонтанных, не всегда удобных политических образо­ваний в орбиту партийных забот и представляет собой один из моментов подлинно политической деятельности партии. Повы?ение роли партии я понимаю не как повы?ение роли аппарата, а как по­вы?ение моей активности как коммуниста, активности моего коллеги, рабочего, директора и так далее.

Но сразу встает такой вопрос. Чтобы проводить более или менее целенаправленную организаторскую работу, собирание сил, па принципах консенсуса в дискуссиях выявлять общие подходы, нужна трибуна. Нужна она и для того, чтобы выявлять нетрадиционным образом интересы тех или иных групп, создавать в дополнение к имеющимся новые формы их защиты. Особенно это применимо к кооперативному движению, которое, на мой взгляд, уже нуждается в своем органе.

?сходя из всего этого я хотел бы просить Вас, Але­ксандр Николаевич, поддержать идею создания в порядке эксперимента в Ставрополе чего-то вроде \"Вестника\" Объединения неформальных организаций. Неболь?ое еженедельное, самоокупаемое издание с неболь?им ?татом сотрудников. Не конкурируя с официальными органами, оно на?ло бы свою точку приложения сил, могло бы сыграть неплохую роль во время грядущих выборов в местные Советы, заметно оживив их, привнеся в избирательную компанию дух состязательности. ? в конечном итоге неплохо поработало бы на формирование гражданского самосознания, становление самостоятельного политического мы?ления\"

 

 

XXX

В начале сентября в Ставрополь прибыл заведующий сектором газет отдела пропаганды ЦК КПСС. Фамилии этого сорокалетнего человека я не запомнил. Мои друзья его визит восприняли как добрый знак: это говорило о внимании к моей персоне в ЦК.

За несколько дней он опросил около сорока журналистов, партийных работников, так или иначе знав?их меня людей. \"На?и\", все еще сохраняющие наивную веру в справедливого и доброго ревизора из столицы, огорчались, что не всем удалось пробиться к высокому гостю и выложить \"самые ре?ающие\" аргументы.

Марк Шкляр клялся, что располагает абсолютно достоверными сведениями о том, будто аппаратчики по вечерам возили гостя в ресторан \"Калыба\". К сожалению, надежней?ий человек - бармен этого увеселительного заведения — боялся подтвердить эту информацию. Жена, дети...

Мы беседовали с завсектором с глазу на глаз около пяти часов. Сцена как в добротном американском боевике: сбросили пиджаки, засучили рукава сорочек и уселись за столом напротив друг друга, словно подписывали контракт на миллион.

Мы же беседовали преимущественно о жизни, поскольку итоги \"расследования\" были известны еще до его приезда в Ставрополь.

Я с интересом изучал цековского аппаратчика, пытаясь понять логику его мы?ления. Она, как я и предполагал, базировалась на неискренности и недоговоренности. Правда для избранных и правда для народа. Он и меня попробовал вынести за скобки толпы, дав понять, что я, хотя и в опале, но все-таки из сонма приобщенных, и он кое-что рассказывает мне такое, чего простым смертным знать не полагается.

—  То, что вы написали в открытом письме, через несколько лет, наверное, станет общим местом. Но пока об этом говорить не стоит, и то, что вы это сделали, — доказательство ва?ей незрелости, - строго заметил  он.

—  Но позвольте, — горячился я, -  преступление будет преступлением и через пять, и десять лет. Если же   через   несколько   лет   мой   поступок   не   будет считаться  преступлением,  то  почему  он   преступен сейчас? Где  логика?

Он смерил меня взглядом мудрого доброго папа?и, к которому кроха сын пристает с невинным лепетом. На  прощание  он  предостерег меня:

- Будьте    осторожны.    Ва?им    именем    могут попытаться  воспользоваться, чтобы использовать его как   знамя.   В   последнее   время   активизировались разные деструктивные силы, они могут попытаться втянуть  вас...

Я  промолчал.

Я знал, что никаких сил в Ставрополе нет, и если кто-то и попытается втянуть меня в политические акции, то им может быть только один человек: я сам.