МЫ РОДИЛИСЬ,
ЧТОБЫ БЫТЬ СВОБОДНЫМИ

Демократическая рать

← к списку статей



 


В Ставропольском книжном издательстве готовит­ся к изданию сборник статей демократов и о демократах. Мне позвонил Николай Баладжанц, составитель, и предложил написать что-нибудь.

Вот еще один пример неисповедимости путей господних. Три года назад мы с ним воспитывали трудящихся в \"Ставропольской правде\". Когда в 1983 году я появился в газете, Николай заведовал партийным отделом. Потом стал ответственным секретарем, заместителем редактора — все это на протяжении трех лет.

Фортуна резко повернула ?турвал - и вот уже я первый заместитель редактора, а он возвращен в кресло ответственного секретаря. Служебные переме­щения не проходят безболезненно. Вряд ли он согласился со справедливостью своего падения и моего возвы?ения. Мои распоряжения, надо пола­гать, раздражали его. ? хоть я и старался вести себя предупредительно но отно?ению к нему, это его не отогревало. Думаю, мою деликатность он понимал как проявление слабости. Может быть, как мою растерянность, незнание, что делать. Я-то как раз знал и что делать, и как... Но испытывал неловкость, обязывая выполнять мои требования человека, который еще вчера руководил мной.

Наметились и мировоззренческие расхождения. Я поддержал кооператоров, частный сектор. Сам писал об этом и поощрял корреспондентов. Николай кооперативы не принимал, на планерках с пафосом отстаивал классовую борьбу и коммунизм. Я сидел рядом с ним на планерках, со стороны наблюдал, как он жестикулирует и не мог понять лицемерие это или искренность. Он потомился полгода и написал заявление по собственному желанию.

Я понимал его и сожалел, что это произо?ло. Мне он нравился. Придя в \"Ставрополку\",  чтобы проникнуться духом новой для меня газеты, понять, как пи?ут луч?ие ее перья, я перечитал все, написанное Баладжанцем, и многое показалось мне сделанным на классном профессиональном уровне. ? человеком он мне представлялся искренним, честным, правда, отчасти неприкаянным, как, впрочем, и боль?инство встречав?ихся мне талан­тливых журналистов, которые были стар?е меня.

В Краснодаре, в \"Комсомольце Кубани\" я, желторотый по сравнению с \"мэтрами\" корреспондент, с ужасом, состраданием и бессилием наблюдал, как спивались яркие и талантливые журналисты — Володя Байбик, ?горь Гордю?ов, Николай Седов и первое перо Кубани — сорокадвухлетний Эдуард Медведев. Я был принят в их круг на равных. ?, наверное, нелогично и непонятно для многих  сторонился бесед за \"портвейном\", бежал богемного ?арма, уединялся в философские книжки - и не для вне?него ?ика,   не   для библиографических  приращений, а для каких-то дальних целей,  каких – я и сам затруднился бы сказать. Я чего-то интуитивно ждал от жизни и искал. ? эти мои трезвость и   целеустремленность, наверное,  настораживали   коллег, уже  не верив?их в политический строй, в руководителей и основоположников и - что хуже всего - в какой-либо практический смысл упорного труда. Они подозревали во мне карьеризм. Они    не    понимали,    как    можно    вообще    всерьез хлопотать    о    так     называемых     социалистических ценностях.   

Сегодня    с   дистанции    почти    полутора десятков  лет они  представляются  мне утонченными римскими  патрициями,   с бокалом вина догоняющими     Атлантиду  на погружав?емся в вечность корабле умирающей античности. Я блистал невежеством по сравнению с ними в знании истинной истории  на?ей страны,   не   подозревал,   насколько больно па?е общество. Я еще верил в Ленина, меня не отталкивал  окровавленный оскал социализма. Во время одной  из тогда  еще  позволительных  послерабочих  полупиру?ек  с  обязательным  портвейном за?ла речь о Сталине и сталинизме, и я храбро брякнул:

- Я   Сталина   одобряю. ?ного   пути   построения  социализма   в   на?ей   стране   не  было.

-А жертвы?  -  бросили   мне   в  лицо.

e   надо   быть   мягкотелыми   интеллигентами   - отчеканил   я   не  свою  фразу.

Татьяна Василевская  уколола меня рапирно острым взглядом прелестных черных глаз  и демонстративно  отставила бокал, то есть,  стакан, с  вином:

- Не    понимаю,    как    журналист    может    иметь подобный   образ   мыслей...

Это прозвучало как приговор и, судя по затянув?ейся паузе, почти как сигнал к остракизму. Однако он почему-то не был подхвачен...

К тому времени я не успел (не сумел) прочитать ничего из набора, который просто обязан был прочесть  по определению тяготеющий к диссидентству интеллигент, да еще пи?ущий, — Солженицын, самиздат. Но это и спасало меня, оберегало от отчаяния. Этим объяснялась моя жизнестойкость и оптимизм, вера в звезду труда и упорства. Я еще не познал основной причины ду?евной надломленности многих  моих стар?их друзей, искал ее в личных качествах, и поэтому с некоторым превос­ходством — впрочем, глубоко скрываемым даже от самого себя — размы?лял о том, что я-то никогда не согнусь, не сломлюсь и не завер?у свой путь у пивной стойки.

Система перемалывала и ломала людей мыслящих и тонко чувствующих; гнусавила и мельчила характеры - не всех, но многих.

Николай Баладжанц был самым способным журналистом \"Ставрополки\"; его отличали трудолюбие и предан­ность ремеслу, без чего хоро?его журналиста просто быть не может.

Но что сделало его мелочным, мстительным, злопамятным, нетерпимым, когда он взо?ел на верха редакции? Для меня это загадка. Он превратился в другого человека. Власть - неподъемный камень, тест, который не каждый проходит успе?но. Позже я испытал это на себе.

Оценивая собственный опыт пребывания у какого ни на есть, а кормила, я делаю открытие: власть, особенно в творческой среде, нельзя употреблять. Она должна быть не более, чем фактором сдерживания, чем-то вроде отцовского проклятия, которым угро­жают, но которое никогда не используют.

А потом... Народный Фронт. Моя активная в нем роль. В неболь?ом городе, где все друг друга знают, становление идейно противостоящих лагерей накла­дывает отпечаток и на личные пристрастия. Баладжанц отпускал ядовитые стрелы по НФ.

Совсем неожиданно для меня -- с учетом на?их споров о коммунизме и классовой борьбе - он выдвинулся в одного из инициаторов \"Демократичес­кой платформы\" в Ставрополе. Вы?ел из КПСС, теперь в Республиканской партии.

Поэтому, уже по тем же личным мотивам, я с недоверием следил за Демплатформой.

Борьба объединяет. На июльском митинге мы с Демплатформой приняли совместную резолюцию. Это не про?ло незамеченным. На? общий знакомый из партаппарата съязвил: крайности сходятся, теперь вы с Баладжанцем в одной упряжке. Мол, вся ва?а суета - всего ли?ь личная ненависть к тем, кто выбросил вас из руководящих кресел.

Среди авторов сборника значились Шостаковский, Лысенко - лидеры Демплатформы. Планировалось обратиться к Ельцину, чтобы он подготовил предисловие.

Предложение написать статью для сборника показалось мне заманчивым, хотя где взять время, я не знал.

-Одним    словом, - резюмировал     разговор Николай Семенович, - проанализируй  опыт ва?его движения.

?мелся в виду Народный Фронт, поскольку Демократическая партия оформилась совсем недавно, и вся мало-мальски заметная история демократичес­кого движения на Ставрополье была преимуществен­но историей Народного Фронта.

Опыт  на?его  движения.

Я задумался: а какой он, собственно говоря, этот самый опыт?

Когда прежде мне приходилось слы?ать такие слова как партия, движение - индийский националь­ный конгресс, лейбористская партия, Союз демократических сил, от этих слов веяло силой как от чего-то массивного, монолитного, вроде морского прибоя. Одним словом, управляемая стихия.

? вот я концентрированно пытаюсь осмыслить то, что можно было назвать опытом на?его движения, и испытываю сильней?ее недоумение. ? даже растерянность перед парадоксом, содержание которо­го мне и предстоит раскрыть и объяснить.

Перед глазами проходят люди -- десятки, сотни; я могу называть фамилии, имена, отчества, возраст, социальное положение.

Память воскре?ает события  -  митинги, собрания, бурные дебаты на координационных советах, пикети­рования, заседания редколлегии \"Гражданина\", лис­товки, лозунги, споры на улицах и в кабинетах партийных и советских инстанций, приговоры судов, сборы пожертвований...

Все это образует живописный калейдоскоп. Все это было. Все это довольно вну?ительно.

Но я не могу ко всему этому при всем моем желании приставить слово \"движение\".

Летом 1990 года, вернув?ись из Москвы с учредительной конференции Демократической партии России, я предложил учредить организационный комитет: надо создавать партию. Начинание это вызвало споры. Некоторые на?и активисты — среди них депутаты краевого Совета Бородин и Чесноков — отказывались вступать в партию.

Они требовали провести конференцию демократи­ческих сил края.

- Каких сил? ~ допытывался я у Бородина.- Где вы их видели? Покажите мне эти силы...

Десять человек в ?зобильном, двадцать - в Пятигорске, пять -  в Донском. Но ведь это, побойтесь Бога, - не силы. Ну, какой союз они могут организовать? Только людей сме?ить да с толку сбивать новым названием. Был Народный Фронт, появилась Демо­кратическая партия, теперь еще Союз демократичес­ких сил. Ребус какой-то.

Аппетит многих на?их демократов раздражал пример Болгарии. Надо же, четыре года в Софии читали \"Московские новости\" и \"Комсомолку\"; пересказывали скандалы в Межрегиональной депутат­ской группе, и вдруг на тебе - Союз демократических сил. ? нет правительства, нет болгарской коммунис­тической партии.

?   не   партии   их  сдули,  а  движения.

То  же  самое  в  Поль?е,  Чехословакии,   ГДР.

Давай  движение!

А мы из движения — Народного Фронта -  уходили в партию. Нехоро?о.

Но  вернемся   к  началу,  было  ли  движение?

Попробуем разобраться, что же на самом деле представлял собой Народный Фронт Ставрополья, который именовался \"движением\".

Я могу по именам назвать всех, кто так или иначе причастен к конкретным акциям Народного Фронта, которые и создали ему известность, престиж, реноме и все прочее. ? окажется, что таких людей не очень много.

Я знаю боль?е: если бы по каким-либо причинам исчезли два-три реальных человека, которые выхо­дили на острие всех начинаний НФ, которые продумывали все инициативы, разрабатывали их, обосновывали, писали документы и заявления и которые при этом работали не только головой, но и руками, скорее всего вообще ничего не было бы и мы сегодня имели бы пустынное в политическом отно?ении Ставрополье. Это к вопросу не только о движении, но и о роли личности в этом движении.

Чем же конкретно занимались активисты движе­ния?

Писали и разносили листовки, собирали подписи под воззваниями и обращениями, издавали и продавали журнал \"Гражданин\", газету \"Хроника\", встречались со ставропольцами на улицах и в подъездах, агитировали, выходили на митинги...

? январе 1989 года разворачивалась кампания по выборам народного депутата СССР. Мы задумали и пропели многоходовую комбинацию. Сначала собрали полторы тысячи подписей под следующим обраще­ние:

\"Председателю   Ставропольского   горисполкома,

Председателю окружной избирательной комиссии по выборам народного депутата СССР.

Мы, нижеподписав?иеся жители города Ставропо­ля, просим созвать собрание избирателей по месту жительства для выдвижения кандидата в народные депутаты СССР\".

Тем самым под на?у инициативу была заложена конституционная воля граждан. Власти не раскусили, что подписи — это не одноразовая акция и, конечно же, отказали в собрании.

Мы знали, что этим и закончится, и сделали второй ход: голодовка протеста. Ее начали трое — Тая Казначеева, доцент кафедры философии Ставропольского пединститута, Юрий Несис, кандидат биологических наук, сотрудник противочумного института, и я. Через несколько дней — один за другим — к голодовке присоединилось еще семь человек.

Телеграф каждый день информировал Верховный Совет СССР, Генерального секретаря ЦК КПСС о том, что на родине перестройки попирается воля тысяч ставропольцев.

Мы рассчитывали, что власти - и в Москве, и на месте — побоятся ?ирокой огласки, если дело примет очень уж серьезный оборот: Ставрополье -- родина Горбачева, западные журналисты с особым рвением подхватывают сплетни, которые исходят из края.

Голодовка стала первой серьезной победой: через три дня после ее объявления во Дворце культуры имени Гагарина власти созвали искомое собрание. Однако все это было сделано в пожарном порядке, и нам, к сожалению, не хватило времени, чтобы предупредить многих своих сторонников. В те дни в городе бесновалась снежная пурга, и на?им агитаторам с отпечатанными на ма?инке листовками на улицах приходилось туго.

В зале собралось несколько сот работников завода \"Красный металлист\" — директора этого предприятия А.Цалко партаппарат наметил кандидатом на выдви­жение. Автобусы завезли и заранее подобранные и проинструктированные делегации с других заводов.

Борис Козлов от инициативной группы НФ выдвинул меня.

Цалко  набрал   660  голосов,  я   -   110.

Собрав?ихся не тронула моя радикальная пред­выборная программа.

Вся  власть   народу!

Земля  крестьянам!

Фабрики  рабочим!

Долой   номенклатуру!

Каких-либо два года назад все эти лозунги в сознании боль?инства людей не сопрягались с их непосредственными жизненными интересами, они не задумывались над тем, что пока мы не изменим политическую систему, никакой героический и ударный труд не выведет страну из кризиса. Да и кризис тогда еще многими воспринимался абстрактно: бройлеры горами заполняли полки ставропольских гастрономов, мясо по три пятьдесят еще не собирало толп в кооперативных магазинах. Молоко, мясо, масло, яйца, консервы — никто еще не предполагал, что скоро все это исчезнет.

Выступив?ая на обсуждении кандидатур молодая женщина-строитель дала отповедь Народному Фронту:

-- Вы о высокой политике говорите, в облаках летаете, а нам надо, чтобы колбаса была...

Мы уже тому радовались, что нас хотя бы выслу?али.

Самым болезненным вопросом для нас был такой: сколько членов в Народном Фронте?

Я  глубокомысленно  задумывался:

- Примерно  пятьсот.

Подразумевалось, что столько у нас сторонников.

А сколько их было на самом деле, никто не знал.

Движение не партия, учет никто не вел, да регистрация и не получилась бы: мало на?лось бы смельчаков получить \"народно-фронтовой билет\". Я предпринял подобную попытку, разослал учетные листки — ничего не вы?ло: люди все еще с опаской поглядывали в завтра?ний день и не очень-то доверяли демократическим намерениям на?их руко­водителей.

\'Товарищ,  верь,  пройдет она,

Так  называемая  гласность,

?  вот тогда  госбезопасность

Припомнит на?и  имена...\"

Стихи ?утливые, но весь ужас жизни в на?ей стране состоит в том, что мы готовы и к этому.

Пятьсот человек. Наверное, какая-то доля истины в этих словах содержалась. Каждый день звонили все новые и новые люди. Телефон не умолкал, например, после очередной обличительной статьи в \"Ставропольской правде\". Партийные идеологи не скоро поняли, что подобные \"разоблачения\" только рекла­мируют нас, поскольку критика в партийной газете, которой никто не верит, была равнозначна удосто­верению в гражданской доблести.

Многие из приходив?их позже исчезали. Некото­рые становились помощниками, другие умножали собой актив.

В один из мартовских дней после \"протекционист­ского\" звонка моего хоро?его знакомого, заведующе­го кафедрой в военном училище, в моей квартире появился полковник запаса Константин Чесноков. Выспра?ивал он настороженно, уклончиво говорил о себе: преподавал в военном училище, расстался с КПСС по идеологическим мотивам, создает какое-то кооперативное предприятие и хочет помогать Народному Фронту. Обязуется жертвовать движению ежемесячно по пятьдесят рублей...

Летом он начал наведываться чуть ли не ежедневно, стал завсегдатаем в ?таб-квартире, охотно брался за черновую работу. ? к концу года я предложил кооптировать его в состав координацион­ного совета...

Но даже и те, кто боль?е не давал о себе знать, в своем кругу делились впечатлениями, приводили аргументы в пользу НФ, добавляли толику энергии в волну информации об  НФ, которая ?ла с Короткова, 77  и ?таба.

Позже, когда нам удалось выдвинуть своих кандидатов в депутаты краевого Совета, на?и агитационные группы методично прочесывали дом за домом на избирательных участках. ? мы встречали людей, знав?их о нас, читав?их \"Гражданин\", сочувствовав?их - в день выборов они отдавали свои голоса за демократа.

Процентов семьдесят городского населения весной девяностого года однозначно поддерживали нас, открыто высказывались против коммунистической системы.

За несколько недель хождений по городским квартирам я переговорил не менее чем с тысячей ставропольцев. Разговоры навели меня на сравнение: все мы чувствуем себя изгнанниками на своей родной земле и не умеем объединиться, чтобы освободиться от оккупационного режима.

Тex же, кто постоянно участвовал в заседаниях координационного совета, в политических акциях, было двадцать-тридцать человек. Вот это и было движением.

Но у этой проблемы имелась и другая сторона. Коллектив Ставропольской ГРЭС выдвинул меня кандидатом в народные депутаты РСФСР и краевого Совета. ? голосовали за меня. \"Чистых\" же фронтовиков на ГРЭС значилось пять-?есть. Но эти несколько человек сумели наладить мощную кампанию в мою поддержку. Почему? Потому что накопленная ненависть к режиму  на?ла своих выразителей, и отозвалась на сигнал, призывающий к борьбе.

Для появления мощного движения у нас в крае  не  было сильного объединяющего фактора – национального,  как в Прибалтике, экологического, как  в ряде промы?ленных городов России, разоблачений коррумпированного руководства на фоне всеобщей нищеты, как, например, в Ярославле. Мы строили организацию па \"чистой политике\": \"долой правящую бюрократию!\" трансформировалось по ходу дела в \"долой существую­щий политический строй\". В сферу на?ей агитации понималось все боль?е и боль?е людей, аргументы их убеждали.

Вообще, численность сама по себе мало о чем говорит. В мае 1989 года я присутствовал на одном из предвыборных собраний Ленинградского Народно­го Фронта. Группка  человек в 60-80 сбилась на окраине города на детской площадке. Дул ветер, и ораторы, перекрикивая друг друга, совсем как у нас, как будто согревались от крика. \"Фронтовики\" жались друг к другу. Впечатление на меня это произвело гнетущее. Я ожидал: уж в Ленинграде массы, колонны, порядок, выс?ий класс. Оказалось, что у них почти как у нас, только чуть поболь?е - так ведь и город не чета на?ему.

Одним словом,  \"отщепенцы\".

Я понял, как много поводов для иронии дают на?и сборища человеку, нам не симпатизирующему.

А менее чем через год эти \"отщепенцы\" победили на выборах в Ленсовет.

В настоящей политике побеждают идеи. Не случайно хрупкое слово одного единственного противостоящего режиму Солженицына в конце концов победило. А у демократов запас идей поболь?е, чем у консерваторов.

На?ей \"демократической малости\", активной и инициативной, вполне хватало, чтобы в общественном сознании складывался имидж сильного движения. Он складывался и жил своей жизнью, очень часто отличной от реального \"движения\", еще и потому, что люди хотели, чтобы это было. Поэтому бро?енное слово поднимало волну и концентрическими кругами расходилось по поверхности общественного мнения до самых дальних закоулков, привлекая симпатии все новых и новых людей. Народный Фронт, подняв?ийся на дрожжах журнала \"Гражданин\", превратился в знамя, символ справедливой борьбы.

 Народный Фронт уместится в одном троллейбусе. Разве что, переполненном. Нас было мень?е, чем сотрудников в районном отделе милиции. Но нас поддержи­вало молчаливое боль?инство, и поэтому мы отвоевывали ?аг за ?агом жизненное пространство у номенклатуры.

Назову тех, что постоянно участвовал в жизни НФ, кого можно было бы назвать функционером, при условии, что они работали без вознаграждения: Сергей Попов, Таисия Казначеева, Геннадий Дубовик, Валерий Митрофаненко, Борис Козлов, Зинаида Коптева, Виктор Мерцалов, Евгений Бородин, Алла Липчанская, Константин Чесноков, Григорий Подгорный, Анатолий Долженко...

Почему   люди   приходили   в   Народный   Фронт?

Примыкали к движению, открыто противостоящему властям? У каждого на это имелись свои причины.

?нженер-нефтегеофизик    Геннадий    Дубовик. С золотой медалью окончил среднюю ?колу, учился на физико-техническом факультете. В юности увлекался акробатикой — мастер спорта. А я  по коренастой фигуре, ?ирокой груди, бычьей ?ее, по-боцмански прочной посадке на сильных ногах поначалу причислял его к ?тангистам или борцам. От физтеха в нем остались рассудительность, ясное видение проблемы. Его неприятие импульсивности, склонность только к продуманным действиям уравнове?ивали избыток темперамента многих на?их активистов.

-  Я бы хотел назвать причину, по которой ре?ил иступить в  ва?е  движение,  -  сказал  он  во  время на?ей первой встречи. Мы обсуждали написанную им для   \"Гражданина\" толковую  статью,  мысли  и  слог которой  мне  очень понравились.

- У меня горе случилось — погиб сын. Погиб нелепо, потому что все, что должно было сработать на его спасение, как это было бы в нормальном обществе, сработало наоборот. Проанализировав ситуацию, я понял: это следствие системы, которая изначально настроена против человека.

С  этой  системой   нужно  бороться.

Печальные глаза умного, много передумав?его человека. Он скоро во?ел в координационный совет,, и постоянно участвовал во всех на?их акциях; делая много полезного, он как-то не выделялся, оставался в тени.

Про императрицу Екатерину у Пу?кина записан такой анекдот:

Обходит она группу военных. ? видит, скромный, немногословный генерал Дохтуров стоит позади всех. Она и говорит:

-   Господин   Дохтуров,   подойдите   ко   мне!   Ва?е место  здесь,  как   и  на  поле  брани,  впереди.

Когда я наблюдаю за Геннадием, мне приходит на ум эта история.

На траурном митинге, посвященном памяти А.Д. Сахарова, я познакомился со своим \"двойником\". Юра Глу?енко, высокий, прекрасно сложенный красивый парень, сержант спецназа. Он в совер?енстве владел приемами рукопа?ного боя.

Спецназовцы проходили тренировочный разгон демонстрации \"народного фронта\". В этих спектаклях Юре доставалась роль... Василия Красули. Еще кто-то изображал Сергея Попова.

- Нас учили - рассказывал Юра - как \"свиньей\" раскалывать толпу, как отсекать лидеров и захваты­вать их.

Юра скоро разобрался, что к чему и понял, что это ремесло не для него. Его уволили из милиции, и он при?ел к нам.

Попытки на?их оппонентов представить неформалов либо ?изофрениками, либо озлобленными неудачниками не имеют ничего общего с истиной. Хотя вращалось в на?ей среде немало людей раздражительных, действительно обиженных. Они годами тягались со своим начальством, неправедными судами, растрепали нервы, изуверились во всем и, в конце концов, становились потенциальными клиента­ми психотерапевтов.

Об участниках первой волны движения можно говорить разное. Многие из них впоследствии ото?ли от активного участия. Кто-то рассорился с нами. Кто-то обнаружил, что совсем по-другому понимает цели и содержание движения; вместо того, чтобы \"бить коммунистов\", мы пропагандировали идеи межреги­ональной депутатской группы, рынка, многопартий­ности. Но одно несомненно: все они горели, каждый на свой лад, страстью делать что-то реальное и полезное для страны и народа. В те дни никто еще не помы?лял о легализации, признании. Первые \"фронтовики\" сознательно риско­вали благополучием, не извлекая из своей оппози­ционности никакой материальной выгоды.

Разные люди приходили в движение. Каждый интересен и самобытен. Но когда я вглядываюсь в их лица, обнаруживаю, что при всей непохожести и индивидуальности активисты движения разделяются на обособленные группы. О наиболее ярких представителях этих групп я постараюсь рассказать по мере повествования, вклинивая ?трихи к портрету отдельных личностей в общий сюжет и постоянно помня при этом слова великого американца Эмерсона: \"Каждый человек, с кем я встречался, в чем-то вы?е меня\".