МЫ РОДИЛИСЬ,
ЧТОБЫ БЫТЬ СВОБОДНЫМИ

На? \"правый\" суд

← к списку статей


Мы часто декларировали, что Ставрополье -  самая реакционная зона в стране. Царское село, закрытое для критики.

Отсюда родом Горбачев, и вполне объяснимы старания местных бюрократов на корню ду?ить малей?ие поползновения неповиновения и самостоятельности. Родина инициатора перестройки должна являть собой благоденствующий и беспроблемный рай. Как в песенке: «Окромя явлений счастья никаких явлений нет».

Никаких забастовок, демонстраций, всяких там народных фронтов и тому подобных неприятностей. Процветающий оазис, который  вовсе не случайно породил мудрого мирового лидера.

Этот граничащий с манией величия перекос прочно застрял в мозгах правящей местной элиты. До конца восемьдесят восьмого года на всевозможных партийных конференциях, в партийной печати звучал тезис: Ставрополье давно перестроилось...

Таким образом, первая причина, по которой власти никак не хотели смириться с появлением неконтролируемой политической группы, — марка  фирмы.

Вторая состояла в том, что в кремлевских кабинетах много выходцев со Ставрополья. Пока КПСС удерживала бразды правления, пока неформалы сами еще по инерции слали челобитные в ЦК КПСС, искали у Горбачева управу на Болдырева, местные бюрократы  один за другим ныряли под кремлевский зонтик.

Поэтому доверенные почте ме?ки жалоб на местное начальство уходили в никуда. Центральные и региональные газеты молчали. Некоторые из них, привлеченные пикантным запахом скандальчика, проявили было интерес к нам. \"Комсомольская правда\", \"Литературная газета\", \"Московские новости\" намеревались направить своих корреспондентов в Ставрополь. \"Социалистическая индустрия\" и \"?звестия\" даже подготовили материалы, в которых затрагивалась тема Народного Фронта. Однако им суждено было остаться в гранках.

Аппаратчики  -  народ корпоративный,  у них надежная телефонная связь, не зависящая от капризов погоды и настроения телефонисток с \"07\".

Надежная материальная база для воплощения принципа длинных рук.

Словом, придавили нас так, что писка не было слы?но. ? все же, какими бы реакционерами не обзывали мы своих оппонентов, даль?е установленной черты репрессий власти идти не смели. По на?им спинам не гуляли дубинки, как в Рязани. Мы скоро поняли, что как бы нас ни ненавидели, как бы рьяно ни бросались на прополку «крамолы», физического насилия, не говоря уже о кровопролитии, не будет. Родина Горбачева. Попробуй исковеркать физиономию демократа -  завтра она обойдет первые полосы ведущих газет мира. Как бы на Западе ни почитали на?его уважаемого Президента, как бы ни увенчивали титулами  человека года, десятилетия, столетия - а там, гляди?ь, станет он героем и тысячелетия, -  а в удовольствии погреть руки на ставропольской сенсации  не отказал  бы  себе  ни  один уважающий себя  репортер.

Нам бесцеремонно отказывали в заявках на митинги и собрания, особенно не затрудняя себя объяснениями. Распоясав?иеся чиновники вертели законом, как хотели и, чувствовалось, совер?енно ничего не боялись.

Прежде я уважал суд. В этом отно?ении, думаю, я не одинок. Советский суд  - учили нас - самый гуманный и справедливый, ведь он не защищает интересы эксплуататорских классов. Сами трудящиеся судят своего же брата трудящегося. С чего ему быть продажным   и   неправым?

Разумеется, храм советской Фемиды не застрахован от проникновения  отдельных волокитчиков, взяточников, равноду?ных чинодралов. Но в принципе...

Все мы в подавляющем  боль?инстве выходцы из крестьян: в первом поколении, во втором, в третьем. У нас в генах то, что на картине изобразил художник: огромный детина в армяке и лаптях с котомкой за спиной робко приткнулся в передней казенного дома и нере?ительно мнет ?апчонку в могучих лапищах. Мне понятен и даже близок зафиксированный в картине пиетет перед государством.

Может быть, поэтому я с некоторым недоверием относился к \"борцам за справедливость\", которые строчили жалобы, годами тягались с администрацией, знали поименно составы всех судебных коллегий, начиная от краевого и кончая Верховным судом СССР. Они рассказывали леденящие ду?у истории о бесчинствах бюрократов, оккупировав?их систему правосудия. Для них окончилась личная и какая-то разумная общественная жизнь. Они посвятили себя хождениям, писаниям, тяжбам, и казалось, что им уже ничего не нужно, кроме как поддерживать себя на парах  агрессивной готовности \"отстаивать справедливость\".

?м нельзя было не верить, этим бойцам, состарив?имся и изможденным в неравных схватках с бюрократами. Но и не верилось, что все ими рассказанное может происходить не в фантастическом городе Глупове, а в родном отечестве.

Права пословица: сытый голодного не разумеет. Есть вещи, которые начинае?ь понимать, только испытав их на  собственной ?куре.

? вот я сам предстал перед советской Фемидой и свидетельствую: да, советский суд несправедлив и неправый. Он защищает интересы не мифического класса трудящихся - рабочих, колхозников и интеллигенции, а преданно служит правящей номенклатуре. Поэтому он подчинен не закону, а ответственному голосу, который время от времени по телефону оформляет содержание тех или иных приговоров, корректирует направленность судебных процессов. Телефонный звонок секретаря райкома, крайкома для судьи обязательнее статьи закона. А его дело  -  квалифицированно оформить телефонный \"запрос\".

Меня трижды судили за организацию несанкционированных митингов. Каждая встреча с человеком в судейской мантии по- своему интересна и поучительна. Остановлюсь на одной из них.

На?и конфликты с правосудием завязывались на почве несанкционированных митингов. Нас обвиняли: вы нару?аете закон о порядке проведений собраний, митингов и демонстраций. Мы возражали: незаконно ведет себя горисполком, потому что немотивированно запрещает. В разре?ении на митинг может быть отказано только в одном случае: если он угрожает общественному порядку. Но чем угрожает собрание двухсот - трехсот горожан, которые обсуждают политическую ситуацию в городе и крае?

Спорящие стороны оставались каждая при своем мнении. Причем мы регулярно выплачивали ?трафы, которые регулярно присуждал нам суд.

Попутно  о  митингах.

Так случилось, что долгое время на?и обличения недемократичности местных властей сводились к одному: в Ставрополе ущемляется демократия, потому что не разре?аются митинги.

Если очень упорствовать на подобной интерпретации демократии, нетрудно прослыть оторванным от жизни чудаком. Что там говорить, боль?инству горожан до фени все эти  митинги, собрания, манифестации, как разре?енные, так и неразре?енные. От митингов масла на хлебном ломте не нарастет.

Между тем митинги — не самоцель. На митингах распространялась литература, как своя, так и завезенная, а это давало некоторый приток денежных средств. Мы не располагали собственной газетой, не имели помещений, в которых могли бы собираться,  обмениваться мнениями. Все это можно было сделать на митинге. Я прекрасно понимаю, что не на тысячных сходах рождаются глубокие мысли. ? не здесь должны приниматься ответственные ре?ения. Митинг был для нас  ли?ь средством собирания и самоорганизации оппозиционных сил.

Но  -   к   обещанному  суду.

13 мая мы выставили пикеты в нескольких людных местах. Пикет - это три-четыре человека с плакатами и листовками. Прохожие подходят, читают плакаты, берут листовку и уходят. Это — не митинг.

Содержание майских пикетов: \"Голосуйте против Н. Шапулина и В. Жалыбина!» Народный Фронт не имел ничего против рабочего завода автоприцепов Н.Шапулина и сельского механизатора В.Жалыбина. Просто мы считали, раз партаппарат недемократично провел выдвижение своих кандидатов, надо бойкотировать выборы.

Состояв?иеся 26 марта выборы народного депутата СССР в Ставрополе провалились. Ни один из соперничав?их кандидатов  - директоров заводов Б.Лоренский и В.Цалко не набрал половины голосов.

Замаячили повторные  выборы.

Как и не раз до этого, власти не позволили нам организовать собрание избирателей по месту жительства, чтобы выдвинуть независимого кандидата. Если они упорствовали в первый раз, то сопротивляться на сей раз у них имелось еще боль?е оснований. На предыдущих выборах более трехсот ставропольцев вписали в бюллетени мою фамилию. После извещения о перевыборах мне звонили с многих предприятий и интересовались, готов ли я про­должать борьбу. ? хотя ничего из этого не вы?ло, этот симптом не мог не насторожить городские власти. Шанс на победу на?его кандидата оценивался очень высоко. А власти вели себя так, будто история их ничему не учит. Как будто не было голодовки, петиций, пикетов, массовых обращений в редакции газет. Снова беззастенчиво нару?ался закон о выборах, снова нас теснили...

Вообще, история демократического движения в крае - во всяком случае - производит двойственное впечатление.

С одной стороны, грустно было наблюдать множащиеся изо дня в день примеры бессилия граждан что-либо изменить. Видеть, как луч?ие годы жизни, здоровье уходят на то, чтобы доказывать непробиваемому чиновнику элементарные истины.

С другой, вну?ало оптимизм постепенное отвоевывание этих самых элементарных прав и свобод. Демократия рас?ирялась подобно вырастающему из поколений моллюсков коралловому рифу в океане.

9 апреля мы собрали более тысячи ставропольцев на несанкционированный митинг протеста против незаконного запрещения горисполкомом собрания избирателей но месту жительства. Помню, 7 апреля, мы получили известие о запрете. Мы собрались на координационный совет у Таи Казначеевой. На ее телефон позвонил секретарь горисполкома Г.Скороход:

-   В   собрании   отказано...

Еще минуту назад ?утили, весело пикировались. В одну секунду настроение компании из десяти-двенадцати человек преобразилось. Каменное молчание. ? - как обвал. Жесткость в голосах, более строгие лица. Не скрою - нотки ненависти, которую условно можно назвать классовой.

—    Хватит!    С    ними    нельзя    разговаривать    по-человечески.   Митинг!   Пусть  разгоняют!

Это   было   объявление   вендетты.

За этот митинг я получил первое административное наказание в суде — два месяца исправительных работ. Но это никак не повлияло на ход развития выборной кампании: партаппарат делал свое дело. ? когда приблизился день голосования, при?лось опять ломать голову: что делать? Координационный совет ре?ил призвать к бойкоту.

Я  не согла?ался  с  этим  и  предлагал   вообще  не обращать внимания на выборный фарс; было ясно, что на этот раз пройдет именно тот кандидат, который нужен аппарату. Коммунисты умеют печатать бюллетени, ровно столько, чтобы обеспечить полную \"демократию\". Какой смысл напрасно тратить силы и время в по?лом спектакле? ? своим участием сообщать клоунаде некий налет демократичности. Как же, официальный кандидат победил в подлинной борьбе, с участием неформалов, с листовками и так далее.

Однако  я  оказался  в  мень?инстве. Ре?или  -   значит, ре?или.

Я во?ел в одну из агитационных групп, нарисовал  маленький плакат.

? вот, разбились на тройки и  -  в народ. Моя группа состояла из Евгения Бородина, который недавно появился в Народном Фронте, Лидии Мамонтовой и Николая Давыдова. \"Я голосую против Шапулина и Жалыбина. В.Красуля\". Таким текстом я намеревался, избежав обвинений в призывах, а стало быть, митинговании, отманивать ставропольцев от ставленника номенклатуры.

Конечно, в теплый майский день, по-южному зеленый и ласковый, куда приятнее не плакатами махать. В пять вечера мы заняли исходную позицию у кинотеатра \"Экран\" и обнаружили, что время начала операции выбрано не совсем удачно. Двухсерийный американский боевик, начав?ийся в четыре часа, обезлюдил прилегающее к \"Экрану\" пространство.

Мы завладели скамейкой и настроились на ожидание.

Считалось само собой разумеющимся, что телефоны на?и прослу?иваются. Доказательств ни \"за\" ни \"против\" никто, естественно, не предъявлял. Но в этом убеждены были абсолютно все, в том числе и я. ? кто бы ни пытался убедить меня в обратном, даже сам председатель краевого УКГБ А. Теплинский, - я бы не поверил. Какое же это советское государство, если оно не подслу?ивает своих граждан? Этого не может быть в принципе. Разве что, когда КГБ отпадет от КПСС, а последняя вообще исчезнет из на?ей жизни.

Словно подтверждая нехоро?ие подозрения,  через несколько минут неподалеку от нас притормозил милицейский \"уазик\". Появился наряд милиции, возглавляемый заместителем начальника Октябрьского РОВД Александром Коваленко.

Они  знали,  где  будет  пикет  и   что  здесь  буду  я.

Ну и, конечно, совер?енно случайно  на воскресной прогулке именно  здесь и именно в эту минуту у кинотеатра  со?лись  председатель Октябрьского райисполкома А. Погорельский и секретарь горкома КПСС Н.Курилова.

В те времена немногочисленные еще неформалы приравнивались к занесенным в Красную книгу зверям, и на их отлов мобилизовывались крупные силы.

Как не понять досаду, просвечиваемую на лицах важных людей. В субботний день вместо того, чтобы лелеять дачу, они вынуждены выслеживать настырных оппозиционеров.  Нет, нисколько не колебались они, отдавая Коваленко приказ: увезти этих...

Сюжет развивался молниеносно. Я полудремал на скамейке. Свернутый плакат мирно покоился на моих коленях и не соблазнял потенциальных сторонников НФ лаконичностью призыва.

— Василий Александрович, что это у тебя? — круглое лицо Коваленко расплывалось в доброжелательной улыбке.

Са?у Коваленко я знал по комсомолу. Шапо?ное приятельство установило между нами своеобразные отно?ения, когда мы разо?лись по разные стороны баррикад. Я - бунтарь, он – страж закона, исполнитель воли тех, с кем мы идейно препирались. Он при редких встречах как будто бы жаловался на хлопотность своих обязанностей и скорбел от вынужденного противостояния. \"Я все понимаю, старик. Но и ты пойми — у меня погоны на плечах...\"

\"Старик\" понимал все, кроме одного. Позже, уже в райотделе милиции, я познакомился с рапортом А. Коваленко. Не ручаюсь за буквальность цитирования, но содержание было примерно такое: около семнадцати ноль-ноль неизвестный гражданин позвонил в РОВД и сообщил: у кинотеатра \"Экран\" неформалы проводят митинг. Оперативная группа тут же выехала на место проис?ествия. Я увидел В.Красулю, который обращался с призывами к участникам митинга. В руках у него был плакат...

Давным-давно, в проклятые царские времена, погоны на плечах означали, кроме всего прочего, еще и повы?енно бережное отно?ение к вопросам чести и личного достоинства. Но это было давно.

- А можно посмотреть? — протянул руку Коваленко к моему идеологическому вооружению. Он бережно развернул лист ватмана, продемонстрировал его публике, которая возникла словно из воздуха, привлеченная предчувствием скандала. Сокру?енно покачал головой.

-  Василий Александрович, ну не солидно вам-то с этими бумажками. Такой уважаемый человек...

Что   верно,  то   верно:  не  солидно.  Признаюсь,   я без    великого    рвения и подъема,    сознавая    неполное    со­ответствие   взваленной   на   себя   миссии,   выполнял, когда     приходилось,    функции     агитатора.    Плакат подержать   или   наклеить   объявление   —   последнее давалось мне особенно трудно. Делал я это \"аки тать в нощи\",     крадучись     подбирался  к     пустынной троллейбусной   остановке.   Кружил,  дожидаясь,   пока поздний прохожий минует облюбованную мной точку и, ощущая каждой клеточкой кожи спины буравящий прицельный посторонний  взгляд, наспех выдавливал из  тюбика   каплю   клея  на   листовку  и  лепил   к стене.   При    этом  по черному  завидовал    Валере Митрофаненко и Сергею Попову. Вот у кого не было комплексов!  Они заныривали в гущу толпы, как   окунь   в   стайку   пескарей   на   теплой   отмели, взмахивали  листовкой,  устраивали  словесную  баталию. ?х не терзали мои сомнения, свойственные, впрочем, очень    многим    из    интеллигентов,    при?ед?им    в движение.     Собственно     говоря,    именно     по    этой причине    Демократическая    партия    России,    менее респектабельная   по   своему   составу,   чем,   скажем, Республиканская или Социал-демократическая, сразу же получила перед ними приличную фору. Кандидаты наук и доктора — это здорово, это серьезно. Но не умеют они, да и не будут разносить по квартирам листовки, махать плакатами и флагами у входа в горисполком. А в ДПР активное боль?инство составляют как раз те, кто мечтает ду?ить систему собственными руками и не когда-нибудь, а сейчас. Между мной и Коваленко состоялся примерно  такой  диалог.

Коваленко: Василий  Александрович, уходите отсюда.

Красуля: На каком основании? Вы имеете что-то против того, что я сижу на этой скамейке?

Коваленко: Давайте пройдемте отсюда, поговорим.

Красуля: Мне удобно и здесь разговаривать. Давайте поговорим, если вам так захотелось.

Коваленко: Не здесь, проедемте отсюда, там и поговорим.

Красуля: Александр Васильевич, если вам так хочется поговорить со мной, я могу вас пригласить к себе в гости домой как-нибудь в другой раз, а пока мне нравится здесь.

Коваленко: В таком случае я буду вынужден приказать наряду помочь вам пройти в ма?ину. Неужели вам хочется устраивать скандал?

За на?им препирательством с любопытством следили человек тридцать зевак. Скандала я не хотел, потому что вообще не любил скандалов и потому что знал: любые осложнения спи?ут на нас, раздуют...

Я по?ел вразвалочку, придерживаемый под обе руки сержантами. Мимикой они выражали сочувствие. А Бородин не отказался от скандала. Он не хотел идти. ? его понесли. Это было забавное зрелище: взрослого мужика в галстуке и очках тащат под руки, а он поджал ноги...

А через три дня состоялся суд. Точнее сказать, не состоялся, а продолжился. Потому что начался он в тот же субботний день часов в восемь вечера. В кабинет заместителя начальника Октябрьского РОВД вызвали, привезли, доставили — не знаю, как сказать точнее, — судью З.А. Кравченко, и она приступила к поискам истины.

Того, кто впервые слы?ит о таком, может удивить: как это так, судью вызывают в милицию? Да еще в субботу, да еще вечером. Конечно, можно по достоинству оценить оперативность и неотвратимость наказания: только преступил букву закона, а тебя тут же и упаковали по всей строгости законов.  Правда, на фоне такой расторопности не совсем показательной выглядит академическая углубленность, с какой вот уже ?есть лет допытываются судейские до корней в так называемом ликеро-водочном деле. Как говорят люди знающие, наворовали на заводе со времен, когда на Ставрополье правил  еще Михаил Сергеевич Горбачев, миллионов на сто рублей. Это не ме?ало  директору прославленного предприятия заседать в краевом Совете народных депутатов, а предприятию из квартала в квартал получать переходящие красные знамена... А может быть, даже и помогало. Но дело почему-то тянется: то судей нет, то свидетелей. А со свидетелями вообще чертовщина какая-то творится. Десятеро из тех, кто имел отно?ение к перемещениям материальных ценностей с ликеро-водочного завода, включая и ?офера легковой ма?ины, ни с того ни с сего в расцвете сил, один за другим, как-то внезапно поумирали.

Говорят, в томах дела мелькают и очень даже значительные  имена. Но мало ли чего не говорят.

Однако не буду уподобляться следователям, затягивающим  \"ликеро-водочное дело\", вернусь к суду.

В тот день суд не состоялся. Я потребовал  адвоката. А адвоката, как выяснилось, не так просто вызвать в субботний день в РОВД. Адвокат это вам не судья, его не привезе?ь на милицейской ма?ине. Заседание перенесли.

?   вот  суд.

Свидетели - молодой рабочий с завода автоприцепов и его жена подтвердили: Красуля плакаты не разворачивал, никакого митинга перед \"Экраном\" они не видели. Сидел на скамейке, молчал, в разговоры не ввязывался. Милиционер сам подо?ел к нему, к Красуле, развернул плакат, показал прохожим.  Казалось бы, куда яснее.

Кравченко заинтересованно выслу?ала свидетелей, позволила моему адвокату Евгении Сарычевой задать пару наводящих вопросов и даже произнести маленькую речь. А потом вполне буднично зачитала постановление: виновен в организации несанкционированного митинга... пресечение свободы сроком на десять суток...

Да здравствует самый справедливый советский суд!

Отныне я с восхищением смотрю на жалобщиков и разнокалиберных  жертв отечественного  правосудия. Они не щадят свои иссеченные  лбы   не потому, что у них такое хобби – кидаться на каменную  стену, а потому что нет другого стенобитного орудия. Окиньте взглядом любую толпу. Они изно?енны и раздражительны,  порой и озлоблены. Они много лет потратили на то, чтобы добраться до самых высоких этажей отечественной юстиции. Упорно, как улитки, вползали на вер?ину, а добрав?ись, видели: никакой правды там нет. ? с тех пор они вещают где можно: правды в этой стране нет!

Верю я им и кланяюсь в пояс бедолагам, потратив?им жизнь на то, чтобы ходить \"туда, не знаю куда, найти то, не знаю что\". Не всегда они преследовали выс?ие цели. Но они первыми попытались  выйти со скотного двора, в котором, по у?и в навозе, так вольготно похрюкивают многие из нас.

 Неврастенический вызов жалобщиков был первым ?агом к выходу общества из рабского состояния.

Приговор меня не удивил. Я к нему был готов. Накануне вечером позвонил информированный приятель:

- Може?ь радоваться, може?ь горевать: есть ре?ение засадить тебя на десять суток. Это окончательно.

А то будто я не знал, кто в на?ей стране -  все, а кто  -  ничто.