МЫ РОДИЛИСЬ,
ЧТОБЫ БЫТЬ СВОБОДНЫМИ

На нарах

← к списку статей



 


Едва я переступил  порог камеры, как тут же меня погребла под  собою волна плотно утрамбованного  тюремного духа. Он валил с ног. Журналистские тропы  заводили в исправительные учреждения, и я навсегда запомнил острый мы?иный запах - неотъемлемую принадлежность зоны, как и стриженные затылки, оттопыренные у?и,  мрачные фуфайки и сумрак в глазах обитателей. К нему, как и недостатку воздуха и света в камере, привыкае?ь и скоро сам пропитывае?ься им, \"помазывае?ься\" на особое, отдельное от свободного мира лагерное существование.

Некоторые впечатления и мысли, навеянные неказистым бытом изолятора, я записал в дневник, который вел тайком - на входе надзиратель обыскивал и отнимал, среди прочего, ручки и каранда?и: их почему-то запрещается здесь иметь. Предполагая такую возможность, я припрятал в тайниках запасную ручку и несколько стержней. Но вел дневник не аккуратно. Может быть, потому что первые дни после «воли» даются трудно. Тюрьма - не просто ограничение в передвижении, действии. Это  ли?ение свободы, а значит, подавление в вас личности.

Дневник, а он совсем кратенький, я привожу целиком. Не бог весть какие мысли. Но мне сдается, он может быть интересен уже тем, что все это написано ТАМ. При?ло в голову, отложилось в мысль и легло на бумагу. Я не предполагал от себя такой непродуктивности и планировал подаренные мне десять дней вынужденного бездействия исполь­зовать с максимальной пользой именно для письма. Суета текучки, очень часто пустопорожней, в НФ отвлекала от пера и бумаги, и здесь-то я рассчитывал наверстать. Но не вы?ло.

В дневник не во?ли многие наблюдения. То ли было лень записывать, то ли нельзя было сделать это в тот миг, когда рука тянулась к перу, а потом забылось. Поэтому я попробую предварить дневник некоторыми восстановленными по памяти впечатлениями.

Рассказ о пребывании в КПЗ начну с конца. С того облачного, нежаркого майского дня, когда распрощался с воспитательным заведением. Десять дней не такой уж и боль?ой срок. Хотя, по свидетельству одного знаменитого на весь мир моего американского коллеги, вполне достаточно, чтобы основательно потрясти мир.

Через десять суток, которые я сравнил бы с положением больного, лежащего под капельницей и через вены которого капля за каплей перетекают секунды отнимаемой у него вечности, я мог бы подтвердить: свобода - это действительно сладкое слово. Я пользовался ею прежде, пусть ограниченной и урезанной - советской, не замечая, как не замечают вдыхаемого воздуха. Но когда ее не стало, ее отсутствие во?ло в меня пронзающей тоской, сосущей болью, отзывающейся в каждой клеточке моего организма.

Я не помню деталей возвращения на волю: окрыленность, раскрепощенность, жажда жизни. Серый день безрадостно хмурился, а я, подпрыгивая как на пружинах, мчался по тротуару.

Волк, которого сколько ни корми, он все в лес смотрит, - вот  таков истосковав?ийся по воле человек.

Через дорожные перекрестки я разве что не перелетал, и медленное ?евеление толпы на тротуаре вливало в меня бодрящий эфир.

Первым делом я совер?ил самое святое: выполнил просьбу моего сокамерника.

Болгарин Кирилл, угодив?ий в советский изоля­тор, передал весточку подруге. Клочок бумаги жег мне карман несколько часов, пока я разыскивал игровой зал компьютерных игр и улыбающаяся смуглянка не отозвалась на вопрос \"Вы ?ра?\".

Сокамерников объединяет общее чувство, многим из нас неведомое: в собственных глазах они одинаково угнетены бесправием суда, системы. ?нтернационал жертв произвола. Все они равно ущемлены в правах. Кто-то пострадал на самом деле. Многие подстраиваются - но никто не подвергает сомнению.               

Тюремный распорядок предоставляет тысячи подтверждений того, что ты - дерьмо. У меня сложилось мнение, что основная цель тюремного устройства - вну?ить человеку его ничтожность.  Государственная ма?ина размывает в личности духовные, святые начала и всей своей циклопической мощью подавляет нравственное, моральное, гордое в человеке. Распорядок заключе­ния как будто специально разработан таким образом, чтобы отно?ения между узниками складывались не на добром и чистом, а на лжи, обмане государства, чтобы дружбу заменяла круговая порука. Некогда свободный человек, попав?ий в тюрьму, отсюда выходит повязанным, схваченным блатным миром.

Даже убогий набор казенных предметов в камере нацелен на то, чтобы по мелочи придавить человеческое достоинство. Вроде бы пустяк, лампоч­ка. В течение суток она ни на секунду не выключается. Арестантам запрещается изготавливать из газеты абажур и затенять ее яркий свет.

В заплеванном, сыром углу - озонатор воздуха под названием пара?а.

Это потемнев?ая выварка с двумя ручками; в нее справляют нужду, потому что в туалет водят только два раза в сутки: в ?есть утра, после побудки, и в семь вечера.

- Подъем! - орет надзиратель, звякая связкой ключей и настежь распахивая двери. Двое очередных дежурных подхватывают пара?у, бегом тащат ее в клозет и опрокидывают. От нее восходят зловонные испарения, выворачивающие наизнанку. В номере десять ду?, и опорожнять есть что.

В студенческие годы в общежитии со мной соседствовал брезгливый Са?а Черный. За ним водилось много чудачеств, и среди них такое: его то?нило, если он на обеденном столе увидит расческу. Представляю эту утонченную натуру в моей камере.

Тюрьма понижает планку культурной требователь­ности человека к себе. За несколько дней здесь привыкае?ь к смраду и вони. Тюрьма - удав, который заглатывает вас и парализует волю, убивает или приглу?ает - у кого как - нерв культурной сопротивляемости; в вас поселяется вирус безразли­чия. Это что-то вроде психического спида: поражение моральной иммунной системы. В исправительных учреждениях человек  не  исправляется  и  не перевоспитывается, а деградирует. Десятки миллио­нов людей в на?ем обществе про?ли через лагеря. Миллионы искалеченных, изломанных людей, граж­дан по паспорту, но не по духу. Они по-своему понимают и демократию, и свободу. Они есть всюду, и неудивительно, что у нас все проваливается...

Привыкнув ко всему, заключенный отстраненно фиксирует, как кто-то оправляется в пара?у в то время, как он ковыряется ложкой в миске с ка?ей. Меню не назове?ь убойным. Весь суточный провиант арестованного обходится государству в 38 копеек - мы каждый день расписывались в смете отпущенного на нас изобилия. В железные миски разливается горячий сладкий чай, и это самое съедобное, что подается \"к столу\".

Не приведи господи, если ночью у вас прихватит живот. Вам не остается ничего другого, как спустить брюки и оседлать выварку, то есть пара?у. У человека отчасти щепетильного это получится не сразу. Но его заставят пройти это испытание. Каким бы совестливым он ни был, государственная ма?ина в этом поединке победит.

Я пережил подобные мучения. Вечером хлебнул тухлой воды из бачка и меня едва не сто?нило. Но этим дело не закончилось. Проснулся от острой боли в желудке. Ворочался, крепился сколько мог. Не выдержав, бросился к двери, затарабанил кулаком. Лязгнула металлическая дверца око?ка, в которое нам подавали завтрак и ужин. Обозначилась треть заспанной физиономии надзирателя:

- Чего оре?ь?

- Разре?ите в туалет выйти...

- Оправляться положено два раза в сутки, утром и вечером.

 - Мне плохо.

- Снимай ?таны и садись на пара?у, - ухмыльнулся надзиратель.

Лязгнула щеколда. Металлическая пощечина железной руки административно-командной системы.

В разные дни в камере набивалось от ?ести до десяти человек. Одни заканчивали срок, другие начинали. Спали вповалку на досках, подстелив пиджаки, прижав?ись друг к дружке, как поросята.

Приблатненные, которых было трое-четверо, оби­тали в своей естественной стихии; они выделялись манерой держаться, хотя и не обособлялись. Они не первый раз гостили в этом заведении, все знали, и из них выбирали дежурного на резку хлеба и раздачу харча.

Все разговоры в камере вращались, в основном, вокруг трех тем: выпивка, курево, карты. В отличие от казармы, проблемы секса зде?нее мужское общество занимали мень?е. А вот об выпить - понаслу?ае?ься. ? о пяти выпитых бутылках \"на рыло\", и о заснув?ем прямо на унитазе алка?е, об антифризе, проглоченном по опло?ке.

Юркий чернявый Валька, беззлобный и насквозь испорченный, загубив?ий в армии свою печень, наркоман с перерезанными венами, нацелился на мой флакон с жидкостью для бритья. Выпросил. Показательно, томно поглаживая ладонью живот, до дна опусто?ил пузырек то ли для бравады, то ли на самом деле удовлетворяя только ему доступную потребность. Выглядело это достаточно дико. ?з рук в руки переходили самодельные карты. Меня - пассивного слу?ателя, не ведав?его радостей потребления табака - изнуряли бесконечные разговоры о табаке и сигаретах. Никогда бы не предположил, что в этой теме заложено столько оттенков, поэзии, а временами и драматизма. Те из нас, кого утром в милицейской будке развозили на принудительные работы (меня из почетного списка исключили), изощрялись тайком принести в камеру сколько могут сигарет. Это была священная обязанность вы?ед?его за пределы колючей проволоки. На какие только уловки не пускались: прятали сигареты в волосы, в кепку, в носок, в туфлю, прикрепляли бинтом к ноге. Курительная тема обрастала легендами. Как горе переживалась потеря тайника с сигаретами. Неудачника заставляли по несколько раз пересказывать подробности, коллектив­но анализировали о?ибку. А неудачи были заплани­рованы: надзиратели пропустили через свои руки сотни \"хитрецов\"  и знали все уловки. ? когда хотели, изымали сигареты во время ?мона. Однако на ?монав?их милиционеров не обижались. Усердие сторожей понимали как стихийное бедствие.

На восьмой день в камере появился зэк со стажем: Витя, отсидев?ий двадцать один год в архангельских лагерях из сорока четырех прожитых. Без паспорта, со справкой об освобождении, его взяли на  рынке в Шпаковке. За  что - он не распространялся. Невысокий, каменно молчаливый, он, как изваяние Будды, мог часами неподвижно сидеть в одной позе, слегка покачиваясь и о чем-то разговаривая сам с собой. Губы его ?евелились, и, как бы сокру?аясь об упущенной возможности, он изредка вскидывал руку: ах, сорвалось... Глядел он мельком, словно натыкаясь на предмет внимания, и тут же уводил свои глаза. Я несколько раз ловил на себе его изучающий, бегущий взгляд. Он сразу же был окружен особым вниманием, и первая миска чая подавалась ему.

Меня встретили в камере довольно дружелюбно. О Народном Фронте кое-что слы?али и уважительно относились ко всем \"фронтовикам\" за то, что те открыто сопротивлялись \"коммунякам\". Впрочем, оценивали довольно трезво и ни в какой успех демократии не верили. Они принимали систему как богом данную, приспосабливались к ней и жили, обманывая ее.

В глаза бросалось полное безразличие к так называемой \"боль?ой политике\". Ни осуждения, ни возмущения - калейдоскоп общественной жизни их просто не интересовал. Они жили своим отстраненным миром, словно обитатели другой планеты; вели свои разговоры, любили свое и о своем печалились. Я обратил внимание на вне?нее сходство диалогов партийных функционеров и блатных. Первые при встречах оживленно обсуждают, кто где служил, откуда вы?ел, кем стал. ? блатные тоже - где сидел, кого встретил, куда по?ел. ? общее, роднящее тех и других, безразличие к миру простых людей, которые называются народом.

Респектабельные люди сюда почти не попадают. А если кто и согре?ит - всегда найдется, кто замнет историю. Самыми циничными людьми должны быть работники РОВД - они-то каждый день видят, что закон - растяжимый. При мне наряд привез почтенного рабочего с \"Электроавтоматики\". Назавтра же объявились ходоки из профкома: коллектив взял на поруки. У тюремной общественности свои развлечения. Одно из них - подтрунивать, издеваться над слабостями соседа. В отверженной среде очень быстро отсеиваются слабые, не способные дать отпор, над кем можно безбоязненно измываться. Впрочем, это имеет место в любом советском коллективе. Быт же заключенных дает тому массу поводов.

Болгарин Кирилл ввалился в на?у компанию как цветастый попугай в стайку серых воробьев.

Темноволосый, высокий, красивый, в новеньком с иголочки синем спортивном костюме он стоял посреди камеры, впихнутый сильной рукой, и не гармонировал с замызганными пиджачи?ками, дыркой на пятке носка, небритыми физиономиями.

С минуту он молча и растерянно озирался, переводя взгляд с пара?и на коленки развалив?ихся перед ним на полу джентльменов.

 - А где будет моя постель?

Вспугнутой стайкой воробьев взмыл дружный и веселый хохот. Постель...

Ему дружелюбно предложили пару старых газет да вонючую, засаленную и плоскую, как блин, фуфайку - теперь я понял этот литературный ?тамп, - от которой разило столь острым ду?ком, что никто не осмеливался подложить ее под себя.

Хотя Кирилл и не состоял в родственных отно?ениях с принцессой на горо?ине, болезненная гримаса исказила его лицо: выяснилось, что он нездоров. Накануне он, строитель по профессии, свалился с лесов на козлы и сильно у?иб ребра.

Он примостился около меня и всю ночь стонал. Он не мог сам подняться, и мы помогали ему встать на ноги. Я злился на него за то, что не дает спать, и ненавидел тех, кто засадил больного в каталажку. Не могли подождать две недели.

Врачи, кстати, осматривали Кирилла и признали его годным для пребывания в спецзаведении.

Мы ищем виновных в убожестве и несправедли­вости на?ей жизни. Обвиняем тупоумных и жестоких вождей,  коммунистических маньяков. Но ведь врачи, которые благословили на муки болгарина, - они ведь скорее всего даже не члены КПСС...

 

Тюремный дневник

17.05 /утро/. Вчера в изолятор меня доставили больного: температура, то?нота, боли в области живота. Встретили меня дружелюбно.

- А, народнофронтовик…

Ужин. Я не мог есть несимпатичную на вид ка?у. Оброс?ий, бородатый Армен сказал:

- Не устраивай голодовку. Не поможет. Даже если умре?ь, они будут делать свое, и ничего не добье?ься.

Борьба не может быть бессмысленной. Мне многие говорят - слы?ал это и в изоляторе, - вы ничего не добьетесь. У нас такая система. Она 70 лет держится, и еще 70 лет простоит.

Я не обвиняю людей, которые это говорят. Но обидно за них. Ведь так думает боль?инство. Все понимают, что на? политический строй нелеп и античеловечен. Если бы все думающие так объедини­лись, мы бы легко сбросили тех, кто во имя собственных интересов поддерживает и укрепляет основанную на насилии и лжи систему, более стра?ную и иезуитскую, чем низложенное в феврале 17 года самодержавие.

17.05 /день/. Взял с собой в камеру кипу книг. Среди них Дж. Оруэлл \"1984\".

В КПЗ по?ел новый тип заключенных: прячут не карты или деньги, а ручку и бумагу. Читаю Ленина \"Две тактики социал-демократии\" ?нтересно: Ленин в советской тюрьме.

Уинстон из \"1984\" \"Ему при?ло в голову, что самое характерное в ныне?ней жизни - не жестокость ее и не ?аткость, а просто убожество, тусклость, апатия. Огляне?ься вокруг, и не увиди?ь ничего похожего ни на ложь, льющуюся с телеэкрана, ни на те идеалы, к которым стремится партия\".

18.05. Где-то около 13-14 часов. Настойчивый зуммер - и никто не подходит к телефону. Сначала раздраженно короткие, а потом длительный гудок.

Где дежурный? Куда кто подевался? А вдруг никого нет? А мы - заперты. Может, власть сменилась, а мы не знаем. Но вскоре придет народ и высвободит нас.

А я как раз читаю \"Февраль 1917 г.\" М. Шатрова. Пожалел, что не наел мяса на бедра. Скоро у меня синяки будут от лежания на досках.

Пара?а-выварка стоит в углу и потихоньку воняет. Окно заколочено, воздух в камере спертый. Над дверьми за ре?еткой лампочка, огражденная сеткой. По ней ползают мухи.

Нары - нечто вроде театральных подмостков, сантиметров на 40 высотой. В другом углу бачок с питьевой водой и миской.

19.05 /утро/. Всеобщий разгром. Я по?ел умывать­ся, оставив под поду?кой ручку. Вспомнил, вернулся – нет. У соседей разгромлен тайник с сигаретами. Всеобщее горе.

Окно заделано металлическим листом. В нем отверстия диаметром по два сантиметра. Кое-как снаружи сюда вваливаются клоки свежего воздуха. Сквозь отверстие на бетонном подоконнике солнечный кругля?ок.  По нему вечером приблизительно определяем время. Утром птичий гомон, воробьи.

19.05 /вечер/. Партия превращает в сброд ту часть народа, которая не является партийной /политичес­кой/ по духу.

Унижает бессилие не только что-то сделать, изменить, но даже предпринять какие-то самые первые ?аги, наметки. Прекрасные конспираторы, боров?иеся в подполье, боль?евики, взяв власть, пресекли все возможности для организации им оппозиции.

Сотрудники спецприемника даже не подозревают, что они участвуют в унижении людей. Утром всех по команде выгоняют из камеры оправляться и запирают туалет, в котором имеется только наружная ручка. Десять человек толпятся на пяти квадратных метрах. В туалете 2 посадочных местах. ?з \"Прав задержанных\":

«?меет право на спальное место».

 Что это за спальное место? Полтора квадратных метра на окра?енных голубой краской нарах?

20.05 /утро/. Мои прогулки на свежем воздухе. В сортире открытое заре?еченное окно, через которое виден бетонный забор с колючей проволокой поверх и внутренний дворик \"заведения\". Зеленая трава, волнуемая порывами ветра. Метрах в двадцати от окна - лес.

В окно рвется свежий ветер. Я стою, прижав?ись лицом к ре?етке, пока мои коллеги \"справляют нужду\", и вдыхаю воздух свободы. Нет, просто свежий воздух.

20.05 /день/. Уинстон \"Я вовсе не воображаю, будто мы способны что-то изменить при на?ей жизни. Но можно вообразить, что там и сям возникнут очаги сопротивления\".

Дж,0руэлл: \"В некотором смысле мировоззрение партии успе?нее  всего  прививалось людям,  не способным его понять\".  Никакой возможности свергнуть партию нет. Власть партии - навеки\".

20.05 /вечер/. Поражает в людях, попав?их на нары, беззлобность, я бы даже сказал уважительность, предупредительность в рамках тех неболь?их возможностей, какие есть. Беззлобно подсмеиваются над недостатками друг друга. Терпимость.

Не забыть. Когда читал Оруэлла \"О Брайтоне\", там, где сказано, что партия всегда права. Вспомнился эпизод: Кучмаев-Ники?ин.

Однажды Кучмаев так передал мне содержание дискуссии с секретарем по идеологии крайкома КПСС ?. Ники?иным.  Он пытался как-то  обосновать правомочность самостоятельного курса редакции.

- Что бы вы там ни доказывали, все это ерунда, - поставил точку Ники?ин, - крайком всегда прав, неужели вы этого не понимаете?

21.05 /вечер/. Разговоры о якобы небуржуазности русского человека неверны. Он так же буржуазен, как француз, немец, англичанин. Но он это скрывает. Он буржуазен в поступках и желаниях. Но в социальных действиях привык более проявлять патриархальность, подчинение общей воле. Русский  не коллективист, а анархист. Не имев?ий собственность, он отрицает ее не потому, что \"превзо?ел\", а из зависти. Неумения ею управлять. Он не дорос до мира правильных собственнических отно?ений, а его уже в социализм и коммунизм тянут.

22.05 /вечер/. 8 человек в камере. Разговоры, прожекты, воспоминания. Пиво, вино, водка, ресторан, пропить, прожрать, спустить. Ни разу в планах не промелькнуло что-то сделать, изготовить, предпри­нять. Луч?е бы уж кто-то мечтал спекульнуть, мильон заработать, чтобы нестись куда-то, хитрить,  преодоле­вать. Только прожигание и пропользование дарованной ему жизни.

При этом нет посягательства на чужое, не агрессивное к другим отно?ение. Это странно.

Володя  с  завода  автоприцепов.  ?з  деревни Красногвардейского района. По-моему, не испорчен, работать умеет. Его жизнь, судя по рассказам, - вино, карты, девочки. Но это жизнь \"нормального дворянина\", брата Пу?кина. При этом свои куражества он оплачивает собственным  трудом.  На культуру, книги, театр у него не остается сил. Дворянин читал книзу за счет вкалывав?его на него мужика.

Герцен: \"Свобода лица - величай?ее дело: на ней и только на ней может вырасти действительная воля народа\",

23.05. Ленин определял Россию между февралем и октябрем как самую демократическую в мире страну. В последние годы мы были одной из самых недемократичных.  Что же сделали боль?евики? Политический регресс?

Да, октябрь 17-го года был нужен как встряска. ? коммунистическую партию необходимо рассмат­ривать как временное революционное правительство для вывода страны из войны, недопущения анархии. С этим могли справиться либо военно-монархическая диктатура, которая впоследствии дала бы мень?е ?ансов на демократию, либо временная пролетарская диктатура.

Боль?евики должны были уйти в 22-25 годах. Ленин - оставался президентом. Возвращение части думающей, творческой интеллигенции. Нэп - фермерство. Частично - капитализм.

На?и требования:

1. Сме?анная экономика.

2. Многопартийность.

3. Президентское правление.

4. Суд присяжных.

5. Приоритет признанных международным сообщес­твом правовых норм.

6. Свобода печати, собраний, митингов, ассоциаций.

7. На местном уровне: губернатор с назначаемой им администрацией и контролирующие и утверждаю­щие их Советы.

8. Профессиональный парламентаризм. Депутат не имеет права занимать административные должности.

9. Обжалование действий любых должностных лиц в суде.

10. Право Советов смещать любое административное лицо, включая вотум недоверия губернатору.

24.05 /утро/. К бюрократии и ее численности. Почему она растет численно, несмотря на все принимаемые меры по сокращению управленческого аппарата? Общество без управления не может, иначе развал. Для поддержания некоего минимума самоорга­низации нужен минимум составляющих управленческую систему агентов. На?а экономика - вследствие на?ей собственности на средства производства - не самоуправляема. Следовательно, если оставить ее в покое   и  требовать  от  нее  роста,  должен количественно возрастать управленческий аппарат.

Рынок и деньги были созданы для преодоления некоего управленческого порога несколько тысяч лет назад. Мы умудрились, используя новей?ие счетные возможности, вернуть на?е общество к дохристиан­скому, бестоварному состоянию.

Скажем так: фараоны выжили бы, если бы у них были пулеметы.

Мы вооружили допотопную организацию экономики средствами вычисления, занесенные к нам будто бы из других, более поздних времен. Своеобразная ма?ина времени.

Но на? опыт говорит о том, что общество не на своей, не на самодвижущейся основе не может гармонично развиваться. Человек - в массе своей - не будет вписываться в эволюционную линию. Он деградирует, топчется, отклоняется. Что мы и видим.

Каковы преимущества на?его социализма?

Возможность сконцентрировать людей и ресурсы в одном месте. Преимущество ли это глобальное или частичное? Скажем, у черепахи преимущество перед человеком - панцырь;  у комара - способность сосать кровь. У крота - роющее рыло и т.д.  Это не историческое, определяющее преимущество, а ли?ь одно из качеств, которое у других может быть хуже развито. Но его отсутствие может быть компен­сировано суммой других признаков.

Главное отличие человека и общества - приспосабливаемость, способность к всестороннему развитию. Показал ли на? “социализм” в сравнении с капиталистическим обществом? Нет.

Односторонность, возведенная в крайность.

Например, у китайцев есть Великая стена, какой нет у других народов. Ну и что?

Кто дал боль?евикам право \"строить социализм\" от имени всего народа? Никто.

Социализм надо строить вместе, и не \"предвиден­ный\", а какой получится.

Декабристы остановились перед насилием, хотя ?анс взять власть у них был. ? они могли бы дать государству формы правления, более близкие духу народа. Боль?евики не остановились перед насилием, и в этом их историческое преступление.

Боль?евизм,  кроме  крови,  ничего  не  принес человечеству. Но он бы много дал в качестве одной из ветвей левого видения мира, левого подхода к ре?ению политических проблем.

Настаивать на своем в равной борьбе, но не навязывая свое.

Боль?евики фактически обманули ожидания России, они изменили себе. НЭП был попыткой поправить обман, но он был чужд боль?евизму.

На?е общество давало кое-какую возможность получить образование. Но и царизм позволял накопить знания, которые были обращены против него же.

Просвещенчество - не добродетель государства на случай самооправдания. Это - одна из форм активности людей, ли?енных тоталитаризмом воз­можности действовать в практических сферах.

 

х х х

О декабристах.

А изменилось ли что-нибудь после их катастрофы? В обществе может идти медленное накопление идей, просвещение, искания уходят в быт, в семью, в салоны, в анекдот. ?дет незримое накопление нравственности, новою мы?ления. Не принимая вне?ней действительности, до поры не вступая с ней в конфликт, личность уходит в себя, заключая политический компромисс.

 Но какова мера его? За каким-то пределом компромисс, осознаваемый как необходимость, неизбежность, здравый смысл, становится лицемерием и подлостью.

Как ни парадоксально, после 14 декабря, после поражения в каком-то смысле для нравственного накопления было боль?е нравственно оправданных возможностей. Николай I, реакция выиграли. Они показали, что они сильнее, чем прогресс. Они показали, что серьезных сил для радикальных перемен в России пока нет. Поэтому уход в себя, отход от \"левых\" действий в политике имел какое-то оправдание. Это была не трусость. Это было принятие силы. Но для этого и размеры и саму наличность этой силы нужно было выявить на Сенатской площади.

Если бы декабристы не вы?ли на Сенатскую площадь, вся последующая \"внутренняя\", \"накопитель­ная\", \"нравственная\" работа неизбежно несла бы на себе налет трусости, отступничества. Требовала бы лицемерного оправдания,

Я не говорю, что Николай 1 - луч?ий исход России 1825 г. Я не говорю, что это благо, и что было бы хуже, если бы декабристы победили. Если бы они победили /оставим в стороне вопрос, насколько это было возможно/ было бы луч?е. Но я думаю, для судеб России было бы несравненно хуже, если бы декабристы не проиграли открыто. Если бы они не вы?ли. Россия по?ла бы несомненно по другому пути, более лакированному, менее вне?не жестокому и городоглуповскому. Но это не привело бы к накоплению в ней того мощного идейно-нравственного потенциала, который явился миру к концу XIX века.

Шла невидимая, бес?умная, но жесточай?ая война с царизмом.

Лживая атмосфера полуреформ, пробужденных и невостребованных сил конца александровской эпохи, должна была завер?иться очищающим действием. Это сделали декабристы.

Они были вариантом дворянско-освободительной тенденции в истории России.

А сейчас? Не преждевременны ли на?и выступления? Есть риск, говорят, что мы своей суетой спровоцируем беспорядки, гнев властей, погромы.

Не луч?е ли осваивать новое мы?ление за столом на кухне, почитывая \"Московские новости\"? ? развивая в себе новое видение мира. Копить силы. На что?

Мне кажется, бездейственное накопление сил сейчас грозит боль?ими нравственными издержками, чем анекдоты.

В принципе, сегодня мы ничего почти нового не узнали о качестве на?его строя. Люди, мало-мальски здраво мыслящие, не зная многого из ныне?него потока фактов, думали о социализме примерно то же, что и сейчас. Вряд ли кто-то существенно изменил точку зрения.

Но тогда это было не столько знание, сколько стра?ная догадка. Что-то вроде зловещей двери Синей Бороды: это была тайна на?а, в которую мы и верили, и не верили. А теперь мы знаем, что это именно так. ? нет никаких оправданий. ? сказать: ничего не поделае?ь, ничего не измени?ь - сегодня уже нельзя. Все мы знаем, что изменить надо и можно. ? для этого есть все условия. Сегодня. А завтра их может уже и не быть.

Цена гражданской пассивности меняется количественно, она меняет знак. Вчера со своей политической активностью я мог показаться наивным, дураком. К тому же без ?анса реально что-то изменить. /Хотя, кажется, замечу в скобках, ничто в истории не проходит бесследно/. Сегодня своей активностью я повы?аю ?анс на реальные изменения,

Вчера, идя на компромисс с негодяями, я предавал в луч?ем случае самого себя. Сегодня же я предаю возможность человеческого будущего своей страны.

Не  нужен  переворот.   Не  нужна  стрельба. Достаточно света открывает полемика, сопоставление мнений и интеллектов. В таких условиях монопартийная бюрократия будет подобна выбро?енной на берег медузе: она быстро иссохнет под палящими лучами солнца.

 

25.05. Боль?евизм победив?ий - как бонапартизм.

Замечания Ленина о том, что половина опасности раскола в партии ,а следовательно, предполагаемых им катастрофических последствий для Россссии зависит от взаимоотно?ений Троцкого и Сталина, свидетельствуют о самодержавном характере власти в Советской России. Судьба страны зависит от взаимоотно?ений нескольких личностей… В нормальной среднеразвитой демократической стране такое попросту невозможно. У социокультурной массы, наработанной народом и представленной в выборном представительном учреждении, столь велика инерция этика-политическая, что массы никакой личности не достает, чтобы существенно поколебать равновесие.

А Гитлер? Во многом он - производное от действия вне?них сил: СССР и 3апада.

Коммунистическая партия, став у власти и опираясь  на методы  насилия, превратилась  в террористическую организацию. Почему стал возмож­ным террор мень?ей части населения над боль?ей? А почему  трое вооруженных  бандитов  могут захватить и удержать самолет с сотней и боль?е пассажиров?

То, что индустриализацию и коллективизацию удалось осуществить, не вызвав восстания, говорит не о  правоте коммунистов,  а о раздробленности противостоящих им сил.

Наполеон опирался на гвардию армейскую. Ленин опирался  на  гвардию  подпольщиков.  По  сути, октябрьский переворот был преторианским переворотом, Это обстоятельство было скрыто демократическим ликованием всего народа, временной однонаправленнос­тью ожиданий масс народа и боль?евистских лозунгов.

Боль?евики не хотели давать ни хлеба, ни земли, ни заводов, как таковых, никому. Они хотели создать принципиально новые отно?ения между  людьми, отно?ения, придуманные утопистами и облаченные в более или менее научные формы социалистами, отчасти Марксом. Хотя, наверное, Маркс, вглядывав?ийся в неизмеримые глубины первооснов человеческого бытия, едва ли повинен в этом более других.

Я тоже верил, что нужно создать принципиально новые отно?ения, строить нового бога.

Социализм может только вырастать из старого общества. Его нельзя не только декретировать /военный коммунизм/, но и построить по предваритель­ному плану.

Пролетарий сегодня совсем не тот, каким он был вчера. Совер?енно не та включенность человека в общий созидающий цивилизацию поток.

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Этот лозунг устарел, надо:

Люди, берегите землю!

Ленин видел спасение от раскола в укреплении, увеличении ЦК. Он мыслил в рамках партии. Это фактологическая о?ибка. Она восходит к фразе: \"Дайте нам организацию революционеров, и мы перевернем Россию\". Дали, и что в итоге?

Ленин также считал, что партия вообще должна своей деятельностью подменить классообразующий процесс. То, что не сделал крот истории, сделает исторический \"фермент\" - партия. Партия не как выразитель интересов слоев населения, а как сила, образующая эти интересы.

25.05. Открытие съезда народных депутатов СССР. ? тут же обделались: опять голосуем поднятием рук. Какой позер! Тем более, что литовцы подали пример компьютерного голосования.

Дело государства - поддерживать порядок прежде всего, обеспечивать возможность для активности всех, для выявления самых разных укладов жизни и мировоззрений, установок, не ограничивающих прав других. На?е же государство знает, как жить всем и каждому, и навязывает это знание всеми доступными ему средствами.

25 мая, день открытия съезда. О. Адамович внес предложение на дни работы съезда приостановить действие закона о митингах, чтобы люди имели возможность высказать свое отно?ение к происходящему.

Горбачев возразил несколько раздраженно: мол, у нас   возможностей  выступать  и  собираться и без того предостаточно. Мне особенно интересно было это слы?ать, поскольку в этот момент я досиживал десятые сутки административного ареста, присуждение мне за попытку вести предвыборную агитацию 13 мая. 

Партия в ее ныне?нем положении “мужественно взяла на себя ответственность за о?ибки, честно вскрыла недостатки\". Она скорее похожа не на кающуюся Магдалину, а на \"Волка на псарне\" из басни Крылова.