МЫ РОДИЛИСЬ,
ЧТОБЫ БЫТЬ СВОБОДНЫМИ

Ничего не случилось

← к списку статей




На переменках между лекциями меня подстерегал Сергей Ловецкий из параллельной группы. Вот он – идеально начищенные ботинки  и галстук при любой погоде - на горизонте, потирает руки, заговорщически прищуривает левый глаз, как будто ре?ился выдать военную тайну.

Выставленная вперед челюсть напоминает выдвинутый из ?кафа потайной ящичек, из которого вываливается скрипучее «Хе-хе-хе-хе, ну что, Женя, и не болит, а красный?». От удовольствия, потому что я - тем и желанный - расхохочусь, будто не в сорок первый раз слы?у  присказку, а меня и в самом деле смех разбирает, и он сожмется, умень?ится в росте, превратится скрягу, этакую старуху-процентщицу, которая перепрятывает в тайничке монету и с опаской озирается по сторонам.

Про него можно сказать, что он был актером трех коронных фраз, которые стойко держал в своем репертуаре все пять институтских лет. «Она раз, и сиськи набок, а я говорю, отставить сно?аться!». Ткнув пальцем в симпатичную девчонку, он долго астматически задыхался, наслаждаясь пока еще никому не ведомой остротой, а нажмурив?ись и нахехекав?ись, являл аудитории, то есть мне: «А как, Женя,  ее волосы будут смотреться на поду?ке?»

У Александра  Бирюкова другой стиль. ?льич – это намертво прилипло к нему  с первых дней еще на винограднике - незаметно подкрадывался сзади,  стискивал ва?у кисть стальными клещами ( по утрам отжимался пятьдесят раз, а по вечерам кидал двухпудовку)  и без слов волок в сторонку. ?  уже около окна, высоко задрав подбородок  – был он невысок ростом  -  на?ептывал вам на ухо что-нибудь весьма пристойное. У него была могучая, непомерно ?ирокая, чуть ли не квадратная  грудь. Как будто пиджак натянули на ящик из-под помидоров. ?льич квартировал в частном секторе и не ре?ался переселиться в общежитие. Слабостей у него было две. Первая: панически трусил  административного внимания.  Спроси его: тебя в деканат вызывают, чего натворил? – он бледнел, краснел и мчался выяснять. Вторая – чисто русская: хоро?о выпив, плохо помнил, с кем.

На таком вот историческом фоне он проиграл мне матч в ?ахматы.

С чего он взял, что может выиграть, для меня до сих пор тайна. Но вызов был бро?ен и принят.

Десять партий.

?грали на коньяк, хотя, по моим наблюдениям, ?льич не был накоротке с эти аристократическим изделием.

При счете ?есть ноль в мою пользу секунданты порекомендовали ему предложить мне ничью. Я отверг этот рыцарский жест и после непродолжительных переговоров была зафиксирована полная и безоговорочная капитуляция.

В четверг, после второй пары кибернетики, он  торжественно подхватил меня под локоть и вывел из корпуса. На столе бро?ены портфель, тетрадки, часы. С асфальтовой дорожки мы свернули на утрамбованную тропинку к увитым виноградными лозами частным домам, миновали пару тупичков и высадились на улице, носящей фамилию цареубийцы.  Здесь некогда процветала роско?ная пивная точка, нареченная студентами «кафедра Каляева». ?ще?ь приятеля, а тебя направляют: он  на кафедре Каляева. Все ясно:  зажми  в горсть полтинник и присоединяйся. Неуставные «зачеты» отвлекали от  лекций, и стараниями ректора-депутата питомник разврата был прикрыт. Верным «ассистентам кафедры» приходилось путе?ествовать трамваем аж до кожзавода или топать на улицу Герцена. Не скажу, чтобы число паломников кафедры резко снизилось.

Твердой поступью  мы достигли магазинов «Продукты» и «Промтовары». ?льич в продолжение пути не растрачивал себя на бессодержательные разговоры, а ли?ь хитро посмеивался и потряхивал потертым портфелем мутно бежевого цвета, раздутым, как вымя коровы перед дойкой.  Переход завер?ился в укромном уголке, теряющемся в тополях.

Мы приглядели изрядно  вытоптанный пятачок  у выщербленного кирпичного забора.  Местечко было популярным. Об этом свидетельствовали скупые афоризмы, нанесенные краской, химическим каранда?ом или  мелом, и в концентрированном виде отражав?ие философские воззрения замечательных людей, посетив?их неприметный  полустанок.

?льич придавил портфелем семейство пожухлых подорожников, смахнул пот со лба и  жестом Акопяна оживил саквояж, из которого явилась бутылка самого де?евого из всех известных мне марок крепленых вин - «Лучистое». С этим благородным напитком до сего момента я общался столь же интенсивно, как, полагаю, и ?льич с коньяком.

-Что это? – попытался возмутиться я, поскольку питал почтение к точному соблюдению рыцарских правил турнира.

-Пей, - ласково подтолкнул он.

Я с некоторым сомнением пригубил взыграв?ее на солнце зелье.

-Ты пей, пей, - ликующе отталкивал он мою руку, когда я пытался вернуть емкость хозяину.

Горе победителям!

Величественный синий день в разгар бабьего лета рифмовался с  торжественной непреклонностью голубых глаз ?льича. Во всем – и в сонном млении опаленных тополей, и в ?ер?авом жаре потрескав?ейся стены, и в чахнущей траве, которую мы попирали, и в рое мо?ек, слетев?ихся на винный дух, и в стеклянном небе, и в мутной пустой бутылке, которую ?льич с почестями предал портфелю, - во всем присутствовала податливость, восковая готовность мгновенно размякнуть и обратиться во что угодно. ? даже ?евельнув?ийся было порыв ветра оказался началом без конца, пожеланием без воли, и все живое томилось в ожидании  продолжения, которое завер?ит прекрасно начатый и заведенный в тупик апатии день.

Я сдался. Над всем миром довлел именно такой день, когда не надо ничего спра?ивать и ничего желать, а все, что я могу помыслить, выйдет само. Вслед за первой бутылкой несостояв?ийся Капабланка добыл из недр портфеля вторую. Я определил свое скромное место во всемирной  системе сообщающихся сосудов и перелил в желудок содержимое флакона.  Когда я утомлялся или   не мог глотать,  и отрывался от горлы?ка, чтобы хлебнуть кислорода, он уте?ительно придавливал ладонью  мое плечо и, счастливо сияя, показывал, что в портфеле есть еще и третья фляга. За третьей с роковой неотвратимостью настал черед и четвертой, и мы прикончили, не вдаваясь в многословие, и ее. Пятую амфору  без сожалений и при полном нейтралитете партнера я сокру?ил о стену, как о борт корабля, спускаемого со стапелей в боль?ое плавание. Темное пятно, расползаясь, стекало по стене  как жирный восклицательный знак, завер?ающий наспех сочиненную клятву: никогда в жизни боль?е не устраивать ?ахматных турниров с ?льичем.

Я путался в переулках, отваливаясь рико?етом  от закрытых на засов калиток, и героически тащил с поля брани  потрепанного, но не сломленного товарища,  а за нами волочилось клейкое эхо собачьего лая.  ?льич  снопом  свисал с моего плеча и непослу?ной рукой пытался указывать путь. Однажды он подал голос и одобрительно пробормотал: «Верной  дорогой, идете, товарищи…»

Хозяйка оказалась  двоюродной теткой ?льича. Породистая казачка хладнокровно поправила ситцевую косынку на голове и окунула в ведро с га?еной известью щетку. На загорелом лице засохли несколько звездочек. ?льич крепко ухватился обеими руками за металлический ?тырь, вкопанный посредине двора, и сосредоточенно вглядывался в точку возле носков собственных ботинок.

-Так, герой, опять уссыкаться буде?ь? – неизвестно откуда взяв?ийся ков?ик, описав дугу,  с брызгами опорожнился на голову багрового ?льича.

-Что ж вы так, мама?а? – поднял я голос в защиту друга.

-? ты хоче?ь? Сейчас и тебе дам – грозно надвинулась  на меня хозяйка, она же и тетя ?льича.

В семейных разборках правды нет. Я, пятясь, вывалился из пределов гостеприимной обители  и  матросской походкой двинулся в направлении…Я не сказал бы точно, в каком, и доверился верным ногам.

…Около общежития меня встретила Элла.

-Ну вот, хотела навестить тебя, но  тебе сегодня, я вижу, не до аудиенций… - она  усмехнулась и протянула мой бро?енный на парте портфель и часы.

Некоторые ханжи-однокурсницы приписывали Элле  приключения, которые возможны только в анекдотах и смелых эротических этюдах.  Сплетни начались на первом курсе сразу же на винограднике.  Кто-то якобы застукал Элку сразу с двумя местными.  Сельские  скромницы,   дочки директоров совхозов и секретарей райкомов,  за глаза  вели счет Элкиным любовникам, а перед ней лебезили и раскрыв рты, слу?али, что она несет, закинув нога за ногу и попыхивая сигареткой. Она презирала лицемерных «промока?ек». Однако  кое-что  смахивало на правду, и чему-то я даже верил.

Она впервые с интересом поглядела на меня, когда я процитировал Пу?кина: «Любовь – это смерть в жизни». Фраза эта в соответствии с требованиями жанра должна была бесследно рассеяться в воздухе, как сигаретные колечки.  Стоял обычный треп, каждый умничал как мог, а кто-то и просто молчал. Стол укра?али бутылка «Южной ночи» и  «Каберне», сигаретные затяжки вполне справлялись с ролью коммуникаторов, и  слова были всего ли?ь колебаниями атмосферы. А Элка зацепилась.

-Ты хоче?ь сказать, что оргазм – это как умирание?

Вообще-то, я ничего не хотел сказать. Одна из парадоксальных фразочек, какими я сорил, не задумываясь.  Пока они будут раздумывать, я придумаю  и запущу новую.  Подобный стиль ведения дискуссий нервировал нудных логистов. Они не могли взять в толк, что светская беседа это  не поиск истины.

-Ну да, - ответил я, полагаясь на чужой опыт, поскольку личный ничего не подсказывал.- мужчина каждый раз умирает во время полового акта и воскре?ает вновь.

-? женщина тоже, - добавила Элка, и с того дня я ощущал на себе ее внимательный взгляд.

Я обращался к ней Элен.

-Элен, ну как вам…- и сам собой  напра?ивался добротный французский, вензель на батистовом платочке, пузырьки в бокале ?ампанского, пусть и с продавленными сидленьями, но такси, коль нету тройки с бубенцами, тонкий юмор, ирония, деление публики по сортам, некая избранность, может быть, только в на?их головах.

 Элен. Это ей нравилось. Наверное, даже льстило.

Немного позже я нарисовал Элле ее гороскопический портрет. ?так, женщина Телец. В ду?е полигамистка. Дарит, если даже не раздает свою любовь. Мечтает о единственном, но в жизни ей боль?е  подо?ло бы быть гей?ей или весталкой. В смене мужчин она  дополняет себя до цельности, по которой тоскуют и которую никогда не обретет. Она мечтает о замкнутости, но  спасается от тоски за пределами себя. Она вечно желает одного, а делает другое. Она парадокс, как святая блудница.

Наверное, что-то я угадал.

Я часто перехватывал всасывающий взгляд ее сиреневых глаз, в которых блуждало безумие. Не мигающий взгляд  прикидывающегося ручным удава на безмятежно ?евелящего  разваливающимися у?ами кролика. Серенького,  беспечно косящегося на дружелюбную рептилию.

К концу третьего курса я оставался единственным из подвида бреющихся, кто  ни разу не споткнулся о небрежно выставленную мраморную коленку, обтянутую телесно-волнующим капроном.  Невинно интеллектуальные беседы, колкие реплики посвященных, обмен книжками «не для всех», переглядывания – плацдарм давно был создан, и куда-то это все должно было вырулить. А я не торопился,  как-будто ничего не  понимал, и хладнокровно переносил всасывающий взгляд.

Но давалось это нелегко. Особенно, когда перебросив через  плечо белую сумочку, в которой с помадой, щипчиками, ножничками, носовым платочком и прочей дребеденью в отдельной секции – как бы невзначай приоткрытой для меня – ждал своего часа  пакетик с презервативами, она, уже сделав ?аг вдаль, разворачивалась и на прощанье вскидывала руку и ?евелила пальцами. Она умела подчеркнуть этот момент – ухода, исчезновения. Разъединения. Наверное, она догадывалась, как нелегко дается мне разрыв, прерывание. Как хочется мчаться, остановить, вернуть, продолжить… А в следующее мгновение она  уже твердо и не спе?но удалялась, и ее округлая спина прямо держалась на чертовски подходящих для обозрения ногах, можно даже позволить себе фривольное – ножках – ей бы это понравилось,  а взгляд ее – или мой? – еще хранился, тянулся,  как струйка  вязкого меда, и я не мог его отлепить, и  подмывало забежать впереди нее  и еще раз заглянуть в эти не отпускающие глаза. Не торопилась и она, потому что она-то знала, что  удав – это удав, а кролик – это лопоухий.

  ? гляделки длились, пока, наконец,  в тесной кухонке она, резко отставив ча?ечку кофе,  не направила на меня две луны, в которых  изнывало  безумие,  и иску?енно втянула губами мои губы. Это была уже не она, а кто-то другой, кто  не жеманничал и не уступал, и не намеревался вести утонченные словесные перепалки,  а  захватил, трепал, волок,  захваченный предчувствием   экстаза, который проглотит и меня с потрохами.

Тогда-то  и вспомнилось про  истории и подумалось, что  дыма без огня не бывает, и этот огонь уже трещит вокруг меня.  Но она так же внезапно очнулась: «Что же это мы? Здесь же нельзя!».  ? чуть спустя ?епнула на ухо: «Не живи там, где живе?ь». Добила. Со стола со звоном слетело блюдце - дело происходило в ее доме: отмечали день рожденья. За кирпичной стеной почивал ее отец, отставной майор с рыжими усами, торчащими как выставленные на «четверть десятого» стрелки часов, который при знакомстве оценил меня  суровым буравящим  взглядом вахмистра.

–С ума сойти, с тобой рехне?ься…- она вернулась в берега, и  вновь во?ла в роль  светской элегантной дамы, стала Элен, контролируемо развязной по причине нескольких бокалов ?ампанского. Мы чокнулись и хватили на брудер?афт,  и через стекло бокала она кивком подтвердила: дотяни до назначенного свидания, и вот тогда…

Посмотрим, милей?ая Элен, посмотрим…

? вот она у стен моего дома.

Впрочем, в ее сочувственно - насме?ливом взгляде прочитывалась и покорность восточной женщины, которую она иногда искусно разыгрывала. «Мой повелитель непредсказуем и своеволен…»

-Миль пардон, мадам!..- и я про?мыгнул мимо нее.

 

На проходной меня окликнула тетя Па?а. Две синие полыньи  плавали  в тарелке холодца. Остренькие, всепроникающие  глазки впились в  точку, в которой, предположительно, фокусировалась моя персона. Порозовев?ая после водных процедур в ду?е, она смахивала тетрадкой со щек  круглые бисеринки. Боже мой, я закрыл глаза: мне представился огромный поросенок в белом халате.

Видение тут же исчезло.

-Женечка, тут тебе якась края письмецо пидцепила…

Глазки  утонули в холодце. Конечно же, тетя Па?а знала, «яка краля пидцепила» цидулку поверх моего ключа.

Во времена, когда я влюблялся, я ждал записок с неподъемной надеждой. Кто тайком не надеется на негаданное и даже нечаянное внимание к своей особе? Мы-то уж точно знаем, за что нас можно любить, и заранее благодарны тому, кто потрудится догадаться об этом.

Мень?е всего я ожидал записок от Светланы. Сам я  с Сергеем иногда сочинял для нее хохмочки вроде самодельных телеграмм: «Срочно приезжай домой тчк бабу?ка выходит замуж тчк Мама тчк» или «Когда забере?ь сына детдома впр Петя тчк». Депе?и  раскладывались на столике для писем раскрытыми, и  население общаги поте?алось.

Но это была писулька от Светки. Я узнал корявые буквы, которые выходили  из-под ее руки. Висело послание поверх на?его ключа от 12-й комнаты. «Женька, зайди вечером, дело есть».

Добрав?ись до постели, я рухнул, не раздеваясь, и снились мне  ?ахматная доска, экстравагантный Бобби Фи?ер и дебют двух коней. Морда одного из коней  смахивала на исполненный рукой начинающего мастера портрет владельца бежевого портфеля. К Фи?еру я не успел приглядеться, - чья-то рука разметала фигурки по черно-белым клеточкам.

 Через три часа я был на ногах. От «коньяка», которым попотчевал  ?льич, судьба хранила: голова была в порядке. ? сразу вспомнил о Светке.

Я побывал в гостях у многих обитательниц временных  студенческих, вовсе не монастырских хоромов. Мне боль?е по ду?е болтать с ними, чем с представителями сильного пола. Женщина – талантливый собеседник. Она никогда не забывает о себе и выслу?ает внимательно любой вздор в ожидании, что это прелюдия к разговору о ней.

Женское существование представляет для меня прелестную и мучительную тайну. Женщина у себя дома похожа на ко?ку. В зависимости от настроения меня раздражают или восхищают, но никогда не оставляют равноду?ным самодостаточность и независимость, которыми  окружено ко?ачье бытие. Как грациозно перемещаются они по залу, вспрыгивают на подоконник,  неторопливо спе?ат к столу, невозмутимо демонстрирует, что забыли обиду, хотя на самом деле никогда не забывают. Они и попро?айничает, и не скрывают  чувства своего превосходства. Они с нами и не с нами.

В женщине есть нечто ко?ачье. Как зверек с опрятными повадками, она, не как мы, ходит по квартире, осмысленнее дотрагивается до дверей, включает свет, распаковывает чемодан…

Все – тапочки, коврики, ве?алка, стол, книги – все в жилище деву?ки не так, как у ребят, и подчинено иной последовательности.

В девичьей светлице сразу бросается в глаза постель. Чем аккуратнее она заправлена, тем острее впечатление, что она раскрыта. Не как у мужчины – плоская, сбитая, здесь ночуют, а не живут, - она гладкая, чистая, пахнет свежевыглаженным прохладным бельем и по-семейному чистым телом. Вещи в комнате – розовые босоножки у двери, бро?енная на стол скрипучая кожаная сумочка с блестящими застежками и витой цепочкой, свесив?ееся со стола нежное с затейливым рисунком платье, утюг и еще теплая простыня, сложенное вчетверо ароматное верблюжье одеяло на тумбочке, толстая иголка в коврике, из у?ка которой до самой поду?ки колечками спадает длинная белая нитка, - все они как бы составляют кубики пирамидки, в основании которой постель.

Как ни отличалась Светлана от знакомых мне женщин неугомонностью и озорством, как ни отскакивало от нее определение «самка», как ни казалось чуждым ей все домоседское, но здесь и в ней пробивалось женственно-дома?нее начало.

У себя Света носила короткий халатик. Она вернулась из ду?евой, и поверх головы накрутила чалму из махрового полотенца. Она восседала на стуле, уложив пятки на тумбочку, и возила кисточкой по боль?ому пальцу правой ноги.

-Вот бы тебе одно место накрасить, - предложил я.

-Я не но?у мни, никто не оценит.

Наедине она была другой. На ?утку отвечала без ?ума и хохота, а чуть-чуть улыбнув?ись. Наверное, любое общество высвобождало в ней энергию, которую требовалось рассеять. Я редко видел ее усталой, как сейчас, и это ?ло ей не мень?е, чем смех и  блеск в глазах. В компаниях, где она острила или закатывалась на удачную байку, никому бы не при?ло в голову, что она задумывается и о чем-то  другом, кроме как улыбаться мальчикам и принимать комплименты.

-Хоче?ь пирожка с капустой?

-А с повидлом есть?

-Обойде?ься и без капусты, раз такой привередливый. Може?ь посидеть около стола.

Она отвернулась и запустила гребе?ок в густые черные волосы. Она встряхивала ими и в них терялась кисть руки вместе с расческой. Она смотрелась в зеркало откровенно, как смотрятся без посторонних. Не знаю, почему, меня ослепляет  вид женщины, которая рассматривает себя в зеркало. Это интимно, почти как обнажение.

-Женька, у меня зонтик сломался.

-Могу починить.

-Почини.

-А где он.

-Потеряла.

-Как?

-Вот так, оставила где-то.

-Как же я его починю?

-? я тоже думаю, как?

Она весело засмеялась, довольная собой, молодостью, красотой, здоровьем, умением ?утить и понимать ?утку, всем тем, что делает жизнь не скучной и многообещающей.

-Ладно, давай пирожок с капустой.

-Вот обжора. Нет, чтобы даме посочувствовать. Ты почему небритый сегодня?

-Можно подумать, что я собираюсь целоваться с тобой.

-А разве не собирае?ься?

Если бы абсолютное земное счастье было возможно, оно, наверное, состояло бы в покойной уверенности, что оно, счастье, с тобой, и пока ты здесь, с ним ничего не случится. С ней я испытывал истинное счастье, оно исходило от женщины, которая – так случилось с самого начала – не была моей. ?, как думал я, быть моей не может.

Приходили мысли, что при известных обстоятельствах дружба – не причина для отказа от эффектной красавицы. Я охотно позволял таким мыслям навещать меня и, по крайней мере, в мыслях, кое-что допускал. Мысли проходили, оставляя ощущение чего-то неслучив?егося. ? снова становилось легко, а я оставался верным другом. Сохранить верность в дружбе – это тоже кое-что, и этим можно гордиться, если боль?е гордиться нечем.

Я согласился, что она не моя и взамен, наверное, что-то приобрел, потому что  с ней было легко. Мы наслаждались  откровенностью, которую могут позволить себе не зависимые друг от друга люди, не ревнуя, не досадуя, не навязываясь. Нам было хоро?о вместе, может быть, хоро?о, как ни с кем другим, но мы не грустили, когда расставались.

- Ты сегодня занят? – вопрос для приличия. Ответ известен заранее. Но это обязательный атрибут по протоколу на?ей игры.

-Как обычно.

-Как понимать?

-Для кого как.

-Значит, свободен?

-А ты сомневалась?

 -Мне надо срочно перепечатать одну ?тучку.

-Что за ?тучка?

-Посмотри.

?з ?кафа явился скорос?иватель: стопка бумаги – около сорока ма?инописных страниц. На первом листе заглавие, обведенное красным каранда?ом: «Техника современного секса», перевод какой-то английской книги. Пятый или четвертый экземпляр. То ли оттого, что бумага попалась некачественная, то ли из-за давности, отдельные слова не поддавались прочтению, и я с трудом продрался сквозь пару абзацев, на?пигованных деликатными поучениями. Такие труды пользовались спросом. Они кочевали по рукам, пока не зачитывались до дыр.

-Вот чем занимается современная молодежь вместо того, чтобы изучать бухучет. Теоретически подковывае?ься?

-Хочу быть современной девицей.

-А то ты здорово отстала. Ладно, состряпаем. Только, чтобы до утра успеть, надо будет подиктовать.

-Я вся к ва?им услугам, милорд! Распоряжайтесь мною по своему усмотрению.

Ей боль?е, чем мне, нужна установив?аяся между  нами чуть ли не двусмысленная дистанция. Возможное и несостояв?ееся, не материализованное по на?ей, прежде всего, моей воле, бесплотно существовало рядом и требовало искупительных жертв, одной из которых и была на?а игра. Обычно провоцировала она. Ей было так легче, и я с этим смирялся.

-Только не пожалейте, мадам!

-Ловлю на слове.

Часиков этак в девять вечера я притащил пи?ущую  ма?инку. Я пододвинул к кровати тумбочку и запустил пи?ущий агрегат. Светлана устроила в двери ключ и громко завернула ?тору: «Народ к разврату готов!»

-Ну что ж девица, пора и о сексе просветиться!

Она уложила две поду?ки на кровать и устроилась у стены. Тысячу лет назад монахи в сырах кельях при свечах переписывали на пергамент буква за буквой тексты Ветхого и Нового заветов. Мы, дальние, очень  дальние их потомки, изводим бумагу на завет о технике современного секса. ?нтересно, а какая техника была у братьев доминиканцев? Чем она отличается от новой? ? что нового может быть в занятии, которому предавались тысячи поколений?

Светка диктовала, а я ?лепал по клави?ам «Эрики», которую отец привез мне в подарок из Германии перед институтом. Подарок по тем временам царский. Я не сразу привык к немыслимой реальности: с уст деву?ки  слетали пусть и цензурные, но все же пикантности, никогда не озвучиваемые вслух. Я путался, и при?лось первый лист перепечатывать. Я косился на Светку при поминании анатомических причиндалов и вставлял реплики к отдельным откровенным местам, - они  звучали как  призыв к действию,  и комментарий снижал эротический заряд. Она подыгрывала, добавляла от себя, и напряжение рассеивалось, истекало в слово, переиначивалось, обессмысливалось,  и мы, посмеиваясь, плыли к завер?ению труда.

Затем я привык, а потом и вовсе забыл, о чем печатаю, и что это именно она  заклинает дремлющие страсти.

«перед использованием надо…»

Я стукнул по букве «о» и ждал, когда она сообщит, что  же надо «перед использованием».

-Все, - сказала Светка, - последней страницы нет.

-Может, сами добавим?

-Что добавим? – она, не понимая, уставилась на меня.

-Ну, что надо перед использованием?

-Чего?

-А того!

? только сейчас она поняла  и устало усмехнулась.

-А и ?утник ты, барин!

-Да уж, какой есть.

Уже рассветало. Мы глядели друг на друга осоловев?ими глазами. ? луч?е всего было бы разойтись.

Она полулежала на кровати и я, потеснив, прилег рядом.

-Утомился.

-Не приставай к честной деву?ке.

-Зато я буду грамотно приставать. Я повысил свою квалификацию. Ты бы не могла выдать мне справку на всякий случай?

-Насчет твоей квалификации я никогда не сомневалась.

-Как это, как это, как это…

-Вот так, молодой человек.

Мы устали, и яркая лампа слепила глаза. Мы ничего не видели, кроме самих себя: я Светлану, а она меня. Но это было как во сне: или очень смутно или очень близко. Свет превращал на?е существование в иллюзию, и его не стоило выключать. В иллюзию, случается, вери?ь охотнее, чем в достоверный факт. Вместе с ночью, сцепленной с электрическим светом, уползло бы что-то такое, что возможно только ночью. Я опять вернулся к тем мыслям о ней, которые не раз отгонял. Хотелось спать, и стра?но было встать и  уйти, как будто я рисковал упустить единственный в жизни случай, хотя знал, что ничего не будет и не может быть.

-Как ты относи?ься к минету? – спросила она, возвращаясь к прочитанному вслух.

-Положительно, а ты?

-Я тоже.

-Я ко всему отно?усь положительно.

-Ты передовой современный мужчина.

Видимо, так оно и было, и я ко всему относился положительно. Если не считать услы?анных от кого-либо историй о незнакомых  женщинах, которые изменяют своим так же мне незнакомым мужьям. Я тосковал и хотел познакомиться с той женщиной. Увидеть, какая она, посмотреть в глаза, понять, узнать почему, зачем, как оправдывает  или не оправдывает. ? почему-то хотелось знать, верить, что у этой женщины не складывается в семье, что объяснимые тоска или озлобленность гонят ее от мужа, и, изменяя одной привязанности, она втайне мечтает найти то, чему можно было бы верить и быть верной. Вместе с такими историями накатывалось беспокойство, как будто меня самого обманывали, и ожидание любви и верности теряли смысл навсегда.

-Неплохая теория, правда? – задирала она.

-Теорию надо проверять на практике.

-Например, со мной…- засмеялась она.

-Луч?е, чем с тобой не придумае?ь, - я встроился в предложенный тон, - только с тобой у меня не получится.

-?з-за Сергея?

-Да. Я, наверное, даже целоваться с тобой не смогу.

-Ну и дурак.

-Может, дурак.

-А я бы с тобой поцеловалась.

Она вытянулась на кровати, завела руки за голову и изобразила на лице выражение плотоядной страсти.

-?спугался? Я же вижу, как ты на меня смотри?ь.

-Ты классная баба…

-Не хочу быть классной бабой.

-Хоро?о говорить так, когда классная. Наоборот труднее.

-Женька, что мне с Сергеем делать?

-По горлу бритвой и в колодец.

-Мне кажется, я не люблю его.

-Кажется, значит, не уверена.

-А ведь любила.

-Да, любила.

Сколько времени про?ло, как они встретились в Кринице?

Я был знаком с ней, потому что знал всех на факультете и все знали меня. Мы с Сергеем подсели к ним на пляже. Он сразу заметил ее. Внутри – позднее объяснял он – что-то щелкнуло. Он потерялся или растворился в ней. А я отодвинулся. Как там в песенке: но случится, что друг влюблен, а я на его пути…Даль?е по тексту. Для меня это свято.

-А ты помни?ь Криницу, день, когда вы познакомились?

-В Кринице я боль?е всего помню твои хохмы. Я до этого считала тебя серьезным  и немного наивным. У тебя простоду?ное лицо. Я не могла поверить, что все это вытворял ты.

-Хохмы это чепуха. Ты помни?ь, как вы познакомились? Ва?а компа?ка развлекалась немецким дураком, и мы с Сергеем обвалились на ва?е рыжее покрывало.

-Да уж как пара?ютисты с неба.

-Потом твои подружки и телохранители ринулись в воду, а ты в тот день не купалась, и мы остались втроем.

-Да, помню, ты гадал на картах.

-А Сергей молчал.

-Да, он молчал и поддакивал, когда ты острил.

-? смотрел на тебя.

-А я?

-Ты была привлекательная особа, которая могла из внимания мужчины скроить что-нибудь веселенькое.

-А потом?

-А потом мы по?ли по берегу…

Мы медленно ступали по остреньким сухим камням. В нескольких ?агах ?ипела, набегая на берег, волна, и с ?орохом газированной воды рассыпалась. С моря ровно тянуло. Ветер обдувал обожженные солнцем и стянутые морской солью щеки, и они деревянно немели. Было ду?но. Цепляясь за камни, боролся за жизнь чахлый кустарник, и за ним поднимались скалы. В этом месте они восходили отвесно и были пепельно-желтые, испещренные струйками ливневых ручьев.

Света несла в руках платье и ?лепанцы. Мокрые волосы слиплись в косички, тоненькая водяная ниточка змеилась к тесемочкам купальника и с гладких плеч испарялась влага.

Загорелый, похожий на итальянца красавец спасатель иску?енно двигал веслами в оранжевой лодке, отрывисто вспенивая гладь. Мокрым низким голосом он приветливо окликнул Свету, как очень близкий знакомый, а она не обращала на него внимания, и он отдалился от берега, и вскоре мы перестали различать похожий на писк чаек скрип уключин.

Сергей поспорил со Светой, что в тире перестрелит зеленую леску, которая свисала с потолка левее ми?еней. На леске болтался «куриный бог» - плоский камень с вымытым водой отверстием посередине – и она, натянутая, представляла собой струну неведомого инструмента. Я ждал, особенно в минуты ?торма, что струна зазвенит.

Поспорили на ?ампанское.

Это было в обед. А вечером Света, подергав за ?нурок, отвернула полог на?ей палатки. Мы все – я, Сергей, Ми?ка, Вовка и Амаду – повыскакивали с кроватей. На полу расстелили газету и вывалили хлеб, огурцы, помидоры, яблоки, достали два стакана и выпустили из стеклянной темницы джина. Вино за?ипело и, вызвав бурю ?ума и переполох,  пролилось на Светланино платье.

-Ты уже тогда была влюблена в него.

-Нет, не была. Мне нравилась вся ва?а компания. Нравился ты, нравился Вовка, нравился Ми?ка, нравился Сергей. Сергей хотел быть со мной, и поэтому я боль?е проводила времени с ним. А потом уже мне стало веселей и луч?е с ним, чем с кем-нибудь.

-Я думал, ты сразу влюбилась в него.

-Не знаю. Наверное, нет. Я даже не знаю, когда влюбилась.

Мне многое позволялось знать, может быть петому, что я умел молчать и не лез с умными советами. Поэтому я видел их с самого начала попытки жить одним дыханием. Но я толком не помню, когда у них это завязалось.

Помню майскую ночь за городом. Первое отделение учхоза. Светланина группа на прополке лука. В группе одни девчонки, кроме старосты Вовочки. Жили все в крохотном белом домике, недавно побеленном, возле которого по ночам на высоком столбе одиноко сияла электрическая лампочка, облепленная мо?карой. Даль?е, где кончался свет, зияла темнота, покрывающая поля.

Мы с Сергеем появились под вечер. Дурачились с Вовочкой: он переоделся в чье-то платье и по очереди приставал к нам. Потом поглощали трескав?иеся от избытка соков помидоры, толкали в солянку перезрелый лук и пили гру?евый лимонад, теплый и старый.

Сергей и Светка куда-то исчезли. Я поскучал, и около двенадцати выбрался на трассу. В полночь в город ходила последняя «тройка».

За моей спиной струился огнями город. Где-то поблизости разорванными электрическими ?три?ками смутно вычерчивались крылечки затаив?ихся за засовами и ставнями пригородных дач. Прозрачные тени автомобильных фар накрывали верху?ки похожих на поставленную на попа морскую волну пирамидальных тополей.

Они появились на кромке обочины. Редкие автомобили на несколько мгновений выхватывали их из тьмы, и вновь они растворялись во мраке.

Я сбежал по мокрой от росы траве на опаханный край поля, чтобы обойти их и выйти им навстречу. ? вот я сравнялся с ними и уже приготовился внезапно предстать:

-Здравствуйте, а вот и я!

Сергей сжимал Светланину ладо?ку в своей пятерне, и они, высоко задирая ноги, громко топали, и дуэтом, в котором выделялся Светкин фальцет, горланили: «Если близко воробей, мы готовим пу?ку!...»

Проскочив?ий «Москвич» запечатлел на ночном полотне их лица, и мне показалось, что я разглядел  взаимное доверие и еще, может быть, обожание.

Теперь, два года спустя, вытаскивая из памяти обрывки того вечера, я признался себе, что еще мне бросился в глаза неподвижный, отчеканенный профиль Сергея. ? в выражении его лица каменела озадачив?ая меня завер?енность. Такое бывает на остановив?ихся лицах умер?их. Может быть, это влияние более поздних наблюдений и я все сочиняю.

-Я, наверное, устала от него, - она смотрела на меня так, будто ждала помощи.

-Скоро у вас практика. Ты отдохне?ь от него.

-Он меня найдет. Он не дает покоя ни мне, ни себе. Я в кино – он со мной. Я в столовую – он рядом. Я еду домой – он провожает на вокзал. Его зовут друзья, а он весь вечер около меня.

-Да, он тоже устал от тебя. Он твой служитель и устал служить тебе.

-Он никогда не говорил такого.

-Он тебе никогда такого и не скажет. Это я тебе говорю.

-Что же мне делать?

-Он потерял голову. Он не может без тебя и не может с тобой. Со временем это пройдет.

-Он забудет меня?

-Нет, просто он научится быть спокойным с тобой, когда перестанет каждую минуту бояться потерять тебя. Сейчас он только это и делает. Он живет в непрекращающемся страхе.

-Боюсь, что не научится. Я уже говорила ему, пусть попробует походить с другой. Может, луч?е станет.

-Он этого не сделает.

-Мне это надоело.

-Тогда брось его. Разом и навсегда. Ему будет луч?е. Ему нужно что-то определенное. Его губит неопределенность.

 

Мы молчали. Она, наверное, переваривала, какая неопределенность и каким образом губит его. А я подумал, что у меня складно получаются псевдоумные фразы. «А кому и какая нужна определенность? Может быть, это самое, когда ты между страхом и надеждой, и есть луч?ее, что дает жизнь? ? пока это есть, мы надеемся, движемся, трудимся?»

Я попробовал написать рассказа об этом. О том, что, как мне казалось, было самым трагичным в жизни мужчины. Даль?е нескольких начальных строк дело не двинулось. Но эти строчки мне нравились.

 

Начальные строки рассказа

Он садился на кожаный диван.

На стекло намерзал лед. В геометрические окна была видна солнечная система. Параллельно семи планетам вокруг светила обращалась  потрескав?аяся старинная ?арманка с разбитой ручкой из закопченной слоновой кости.

К квадратному столику с бронзовыми ножками подходила сероглазая девочка в сером вязаном свитере и с розовым бантиком  на подвижной беличьей головке и усаживалась на потемнев?ий табурет.

Девочка переписывала в тетрадку стихотворение Пу?кина «Буря мглою небо кроет», и при этом заглядывала в осколок  зеркала, в котором ничего не отражалось.

Он облокачивался на потертую спинку дивана и его земной путь заканчивался. Время для него прекращало свое течение. Так он мог сидеть и час, и два, и три, и сто лет. Все, что когда-то началось, закончилось, и все, что предстояло ему совер?ить, было свер?ено. Ему оставалось только сидеть здесь и догонять самого себя. Все остановилось и замерло: или сли?ком далеко у?ло вперед или сли?ком опоздало, и где был он, там боль?е ничего не было. Он, как застыв?ий на кинокадре бегун, воплощал собой бег без движения. Все, что он мог делать и что ему оставалось – это быть вечно равным самому себе, то есть, превратиться в ничто.

Девочка была как охранная грамота против человеческой усталости. Он был бессмертен на этом диванчике, потому что жил только растянув?имся на вечность мигом настоящего. Ни про?лое, ни будущее его не касались. Оставался только принадлежав?ий ему миг, всецело его миг, в котором зарождались вселенные, и кроме него, ничего не было.

? просиди он здесь до самой смерти, он не заметил бы, что жизнь закончилась, и он безболезненно во?ел бы в родники изначального, и растворился среди атомов неосязаемой бесконечности, как когда-то вы?ел из нее.

Девочка сообщала диванчику чудесный дар – воды вечности омывали его со всех сторон и капелька за капелькой стекали в неиссякаемый океан времен, в котором рождались и погибали неузнанные миры.

? в этой безучастной безбрежности расходились миг за мигом его сгорающей личностями, но ни один миг безвозвратно утерянного бытия не был ему ни в горечь, ни в упрек.

Бес?умно распускались его годовые кольца…

 

-Я не понимаю этот рассказ, - признавалась Света. – я пыталась представить, что девочка – это я, а он – Сергей. ? все равно не понимаю. ? глаза у меня не серые, а карие.

-Эта девочка не только ты, а все девочки.

-Да, понимаю. Только у меня пожелание.

-Какое?

-Девочка какая-то пассивная. С ней ничего не происходит. Напи?и о ней.

-Я никогда не был дочкой.

- Об этом я  не подумала. А я верю в этот диванчик. У нас дома был такой. Мне кажется, так и есть. ? его кольца распускаются. Они на самом деле распускаются бес?умно, я это чувствую. Я не могу его бросить.

Она помолчала.

-Мне его жалко. Я бы очень хотела, чтобы его  не надо было бросать. ?ли чтобы его вообще не было. Но он уже есть. Я его люблю. ?ли ненавижу. Не знаю. Я его бросаю каждый день и не могу бросить.

-Тогда выходи за него замуж.

-Мне рано замуж. ? я боюсь выходить за него. Хочу и боюсь. Если мне быть чьей-то женой, я бы хотела быть его женой. Но я не хочу пока быть ничьей женой. Пониме?ь? Мне хочется жить так, как я живу. Я боюсь, что если изменю жизнь,  потом буду жалеть.

-Была бы ты дворовой девкой, свезли бы тебя под венец, не спросив твоего согласия, и тянула бы ты с суженым до золотой свадьбы. Рожала бы каждый год и не спра?ивала, счастлива ты или нет.

-Мне иногда и самой хочется, чтобы было так. Рань?е я над этим не задумывалась. А сейчас не могу ничего понять.

-Психом с вами стане?ь.

До этого мне как-то не приходило в голову, что и у  вне?не благополучной девчонки могут быть сомнения. Не верилось в то, что и она мучается. Ведь она сама – праздник. Стоит ей только свиснуть, и тут же набегут толпы уте?ителей. А толку с того?

-Почему ты не уберег меня от Сергея?

-Не понимаю.

-Все ты понимае?ь. Ты должен был уберечь меня. Не оставлять меня с ним.

-Для этого нужно было влюбиться в тебя.

-Почему же ты не влюбился? Во всяких же влюбляе?ься? В меня все влюбляются.

-Я не делаю то, что делают все.

-Вот-вот, оригинал. Порти?ь жизнь другу и мне. А может, и себе.

-Насчет себя неизвестно.

-Ладно тебе, независимец. Я про тебя все знаю. А ты знае?ь, что он ревнует меня к тебе?

-С чего ты взяла?

-Ты же люби?ь о?иваться в моей компании.

Я вспомнил.

Мы с Сергеем возвращались в общежитие, недовольные друг другом. Повернули к корпусам, на балконе четвертого этажа я увидел…Я всегда, на этом самом месте, когда бы это ни происходило,  поднимал глаза. Всегда. ? всегда что-то ждал.

?так, на балконе четвертого этажа я увидел Светлану и Татьяну, по которой  вздыхал, и помахал рукой. Она грациозно отвернулась: я был ей безразличен. Она видела себя рядом только с красавчиком. Смуглый красавчик – желанное дополнение для золотистых конопу?ек на вечно томной морда?ке.

Светка перегнулась через перила и разглядывала  нас. Волосы спадали на лицо, и она встряхивала головой. ?з окна соседнего корпуса кто-то достал ее глаза солнечным зайчиком, и она со смехом грозила кулаком.

Мне стало весело. Меня обуревал энтузиазм, когда видел одну из них на балконе или когда чувствовал, что кто-то из них наблюдает за мной. Я ни с того ни с сего вооду?евился, взмахнул крылами, издал гортанный крик и и все потому, что на балконе скучала Татьяна.

Угрюмость сползла с лица Сергея и обнажилось остренькое, понятливое, нехоро?ее в своей догадливости выражение: «? чего это ты живчиком закрутился?»

Кое-что я и тогда сообразил, может быть, даже все, но не придал значения.  Понимание ли?ь чиркнуло по крае?ку и исчезло, а сейчас я понял это так, будто меня взяли за лацканы и хоро?енько встряхнули.

-Он не верит, что мы не тянемся друг к другу, - вздохнула она.

-Ну и что с того, что тянемся?

-Он говорит, что чувствует себя препятствием.

-Вот дурак!

-Только ты ему не говори.

-Ладно. Только и ты потерпи. Я думаю, у него это пройдет. Поверь мне, он снова станет собой и будет спокойным и ровным.

-Хоро?о бы.

-Конечно, хоро?о. Сергей классный парень.

-Ты тоже неплохой.

-Сергей луч?е. Во мне блеску боль?е, всего-то.

-Дурак ты.

-Про?у без личностей.

-Ты люби?ь окружать себя таинственностью. О тебе разное болтают. ? никто не знает, кто ты? Ты что, специально мистификациями занимае?ься?

-Да, - подтвердил я, почему-то довольный вопросом и ответом.

-Но со мной-то ведь ты откровенен, надеюсь? – она смотрела на меня ?ироко раскрытыми глазами, нас  разделяли какие-то миллиметры, и я  подумал, что если сейчас вытяну  губы трубочкой, то это будет уже поцелуй, легчай?ий и нежней?ий из всех возможных.

Где ты, Серега  Ловецкий: «А как, Женя,  ее волосы будут смотреться на поду?ке?»

Смотрелись впечатлительно. Хоро?и они были и на ощупь. Словно млад?ую сестренку,  я  поглаживал Светку по головке, трогал пальцами тонкие, длинные волосы, которые пахли спелым арбузом, осторожно накручивал на палец и распускал. Я был доволен собой. Самодовольный юнец, который гордился тем, что вытянулся не на пляже, - там это нормально, - а в постели вдоль  красивой, соблазнительной девчонки, в которую был исподти?ка влюблен, и знал, что может позволить себе все. ? оставался хоро?им другом. Так я думал о себе.

? мы со Светкой плыли рядом. Близко, цепляясь коленками, но все-таки рядом и независимо, хотя нам, наверное, не хватало зависимости от просачивающейся наружу тайны двоих. Тайны мужчины и женщины. Многое тогда стало бы проще и яснее. Может быть, гор?е и тяжелее на первых порах, но проще и яснее.

Я же избегал этой простоты и ясности и надеялся рано или поздно заменить их компромиссной, нере?ительной ясностью. Какой? Бог весть.

? я многое знал и позволял. Эту кровать, ночные прогулки со Светкой, ?утливую откровенность, которая настолько точно раскрывала меня, что я без труда переводил ее в парадоксальные фразы. Знал и допускал то, что переходило неуловимые границы, чего  не мог обозначить своим именем и вслух назвать: мое. Я обрекал себя на  недоговоренность, потому что всегда должен был иметь право честно смотреть в глаза Сергея и верить, что как бы там запутанно ни складывалось, глаза мои – не собачьи.

А для этого приходилось обманывать всех и себя. ? я легко ре?ался на это. Мне казалось, что будущие дни принесут выс?ее оправдание. В ту пору мне еще не было дано знать, что на?а жизнь и на?и поступки имеют одно единственное, равное для всех случаев измерение, и оправдание сегодня?нему дню нельзя искать в дне завтра?нем.