МЫ РОДИЛИСЬ,
ЧТОБЫ БЫТЬ СВОБОДНЫМИ

Ждите утра

← к списку статей




Вечер  перетекал в ночь. Напружиненная ти?ина, прерываемая ?умом моторов редких автомобилей, свет и тень в листве цветущих ви?ен, акаций, яблонь. Еще не столь звучные и уверенные в себе, как летом, но уже налаженные голоса ночных насекомых,  сверлили ночной аквариум. Благоухают сонные сады за заборами. Тихо и покойно, будто природа ?ироко развела руки, набрала в грудь воздуха и замерла....

Улица Северная, по которой я возвращался, упирается в окра?енную известкой ограду. Троллейбусы здесь разворачиваются налево, а дорога уходит направо в сторону Елизаветинской. Налево – корпуса института и студенческий городок. Люминесцентные лампы немочным светом заливают все вокруг, и наверху, в черной бороде ночи как седины блестят скользкие полосы троллейбусных проводов.

По сонной дороге неслись “Жигули” красного цвета. Казалось, для них не существует ни поворотов, ни тупиков, ни ГА?, ни того света, и я подумал, что за рулем или пьяный новобранец или бе?еный ас.

Проскочив меня, легкову?ка с жутким скрипом затормозила.

Открылась дверца, выглянула Светка и махнула рукой.

- Женька, садись, покатаем!

На заднем сидении развалилась, полуобернув?ись ко мне, рыжеволосая Татьяна и без восторга разглядывала мою столь знакомую ей личность.

Она почти всегда улыбалась, и у нее были такие глаза и губы, что когда она улыбалась, вам казалось, будто она умы?ленно морщит остренький носик – этакая лисичка-сестричка,- и слегка вас презирает. Я находил в этом особое очарование и подозревал за ним прелестную Татьянину тайну. ? даже пытался когда-то разгадать ее.

Она любила сидеть, прижав локти к животу и уткнув подбородок в плечо и так,  вполоборота, как бы со стороны и исподти?ка, лукаво подглядывать за вами.

За рулем восседал громоздкий то ли грузин, то ли грек лет сорока, а то и боль?е, в светлом, клетчатом, довольно поно?енном пиджаке.

- Знакомьтесь, это Эдик...

 Лицо то ли грузина, то ли грека не дрогнуло. Он молча протянул ?ероховатую как точильный наждак, прочную ладонь и быстро глянул мне в глаза.

- А мы, Женька, катаемся, - продолжала Светка.

- Вижу, что не огурцы  грузите.

“Вот морда, - психанул я, - она катается в половине двенадцатого. А Сергей весь вечер ее разыскивает.”

Я еще раз обозрел каменный лик Эдика.

Девчонки переглядывались и весело хохотнули, перекинулись ничего не значащими словечками с недомолвками и одним им понятными намеками. Эдик посвященно хмыкал. Между ними еще сохранялось недавно приобретенное единство, и это пока еще отделяло от всех остальных. Впустив меня к себе, они не могли ни отделить и мне часть своего, ни отказаться от этого, все еще дорогого и памятного им, что все еще перед глазами и продолжает тревожить и утомлять недосказанностью.

- Мы с Танькой зачет сдали. ?меем мы моральное право на маленькую прогулочку? - ?умела Светка. - Эдик, скажи, куда мы ездили.

Эдик простоду?но улыбался. С ним самим, наверное, происходили невероятные вещи. Он как-будто в присутствии девчонок сбросил лет сорок и пребывал в невинном, розовом младенчестве, которое ни за что не отвечает. Он улыбался, и, видимо, безмолвно был рад мне, коли уж мне рады в приятной для него компании.

- А мы на Пету?ок ездили, - вставила Татьяна с таким видом, словно сейчас покажет язык. Она всегда и перед всеми заигрывала хотя бы улыбкой, но заигрывала скромно, или, скорее всего, в меру, как на переменках в пятом классе. Вам дают понять, что с вами заигрывают, но вы больно не обольщайтесь.

- Под Горячий Ключ?

- Да, - опять засмеялась Светка, и торжественно продекламировала. - Мы там, у камня ?ампанское пили. Хоче?ь ?ампанского? Эдик, достань ?ампанское!

Эдик с проворством дрессированного медведя перегнулся через спинку сиденья и чуть ли не из-под моих ног добыл спортивную сумку. Дрожаще отозвалось толстое стекло.

Светка повелительно протянула стакан, и Эдик окунул в него горлы?ко бутыли. Подбадриваемый сме?ками и восклицаниями, я оглядел всех по очереди сквозь вспенив?ееся вино и, поперхнув?ись, заглотил все в один присест. После второго стакана я неожиданно для себя возлюбил нежданного ветерана, который и в сорок лет все еще Эдик и добрый малый, и к тому же катает по ночам невесту моего друга; полюбил неуловимую, может быть, выдуманную, Татьяну, по которой когда-то безнадежно вздыхал; простил открытую для всех и потому всем желанную Светку, в которую никогда  не влюблялся, потому что ей отдал свое сердце мой друг Сергей.

Давно у меня не было такого дня, вечера, ночи, когда не требовалось ни стараться, ни выдумывать, чтобы все складывалось нормально. Все катилось само собой и выходило прекрасно и без сожалений, и я поверил, что кто-то всесильный, благосклонный, принял мою судьбу в свои могущественные длани и изрек: “Доверься мне, дружище, все будет окей! Ни о чем не думай...”

Светка захмелела. Дурачась, она затянула “Я пью, все мне мало, уж пьяною стала, я пью, все мне мало...”. Певица из нее неважнецкая. В компаниях она обычно не пела, а только скромненько подтягивала, да и то не всегда. Но ее низкий, неровный голос, которым она не умела  управлять, волновал. А сейчас она пела так как надо, и я не мог придраться ни к одной ноте. Хотя, должен признаться, я плохой судья в этом деле, потому что на моих у?ах в детстве потопталось стадо медведей.

Я подпевал и дирижировал пустой бутылкой. Татьяна скорбно погрузилась в себя, а Эдик одобрительно поглядывал на нас и в такт кивал головой. Потом он включил магнитофон и салон заполнил евнуховский голос модного Демиса Русоса. Когда я слы?ал его, то представлял звонкую струю красного вина, которое напряженной струйкой брызжет из меха прямо в раскрытый, далеко отставленный рот.

- Куда ехать будем? – подал голос Эдик.

- Женька, приказывай!

- В первомайскую рощу.

- Да здравствует первомайская роща!

- Слу?аюсь, в первомайскую рощу. Только дорогу покажите.

Мы приткнули «жигуленка»  около арки, ведущей в парк. Напротив, на  остановке замер прозрачный трамвай. Несколько поздних пассажиров разглядывали нас. Кто-то зевнул. Роща смахивала на мерцающее отображение бородатого лица в темном пруду. Луна пряталась в облаках, и белесые тени восходили от земли к небу. Было сумеречно, и казалось, что толстые призрачные деревья светятся изнутри, из себя. По одиноким аллеям крался ?орох, будто неведомое громоздкое существо дремало и с бормотанием переворачивалось во сне. Голубые скамейки уже остыли и затвердели.

Эдик открыл багажник и, прижимая к груди двумя руками огромное кепи, какие носят грузины, принес гору огнеды?ащих апельсинов. Он осторожно уложил все это на скамейку и несколько жарких плодов скатились к на?им коленям.

Пил, в основном, один я, и все боль?е добрел.

Я провозгласил тост:

- Выпьем за Эдика! Эдик, ты добрый человек! Гамарджобо, Эдик! Здоровья тебе и твоим детям!

Эдик улыбнулся и налил себе полстакана.

- Боль?е нельзя, я за рулем.

- За детей можно.

- Эдик, скажи ему, сколько у тебя детей.

- Шесть.

- Ты молодец, Эдик Я хочу выпить за твое первое дитя. Кто он?

- Он это она. Дочка. Совсем такая как она - он кивнул на Светку.

- Такая же красивая?

- Такая. Нет, чуть-чуть луч?е. Нет, хуже.

- Эдик, отдай за меня твою дочку. Луч?его зятя, чем я, ты не найде?ь. Как ее зовут?

- Ее зовут Бэла. Ее уже засватали.

- Жалко, как ты мог забыть про меня?

- Ничего, Женя, у меня третья - тоже дочка, самая хоро?ая. Приезжай через три года, невестой будет. Ниной зовут.

- А где ты живе?ь, Эдик?

- В Кварелии. Приезжай в Кварелию, гостем буде?ь.

- Приеду. Мы вместе с ней приедем, правда, Светка?

- Да, и покатаемся на осликах.

Мы вернулись, когда вахтер?и из соединенных стеклянной галереей корпусов уже заняли наблюдательный пост у закрытых изнутри дверей и разглядывали припаздывающих студентов.

- Все, Эдик, до свидания, - протянула руку Светка.

- Я завтра, хоче?ь, еще приеду? Шампанское привезу. Куда поедем?

- Нет, Эдик, завтра ты луч?е не приезжай. ? вообще не приезжай. Кончай свои дела и возвращайся в Кварелию. Спасибо, Эдик.

Эдик уехал. На прощание он подарил нам бутылку сухого, лозаннского вина, «легкого, как горный воздух». Мы обещали обязательно приехать летом в Кварелию и найти дом, который совсем недалеко от почты, если пройти по улице, которая начинается от старого колодца и немного поднимается вдоль совсем каменной, из одного камня старинной изгороди, а там каждый скажет...

- Где вы с ним познакомились? - спросил я.

- На рынке.

- Давно?

- Сегодня, часов в одиннадцать...

Я представил себя грузином, который приехал в город торговать апельсинами.

Рынок. Влажный асфальт между рядками блестит и испаряется. Солнечные лучи путаются в цветах: сирень, розы, гвоздики, черемуха, мокрые листья под ногами.

Люди, голоса, краски.

Зеленое, красное, голубое, желтое. Огурцы, лук, петру?ка, укроп, ранние помидоры, редиска, яблоки, апельсины, гранаты, салат.

Пахнет малосольными огурцами и вяленой рыбой.

Недоверчивые колхозники в синих, пропыленных фартуках в самом крайнем ряду землистыми руками загребают в громадные алюминиевые тазики про?логодний картофель и долго звенят в спрятанном под фартуком кармане мелочью, отсчитывая сдачу.

Сонные стару?ки восседают на необструганных ящиках из-под томатов между лотками, и на коленях у них разноцветные сеточки и целлофановые кульки. Пожилые женщины, по-городскому аккуратные и по-деревенски словоохотливые, внимательные к проходящим молодым людям, продают цветы.

Высокий ясноглазый мужчина лет тридцати пяти с высоким лбом и чисто русскими чертами лица, одетый не по сезону тепло и в охотничьих сапогах, встряхивает вытянутой рукой гирлянду сморщенных, высу?енных до черноты белых грибов и озорно подмигивая, убеждает, что двадцать рублей за все это совсем не дорого, и его слу?ают несколько мужчин и женщин, но ничего не берут и отходят.

Между рядками прохаживается вну?ительная служительница рынка  в белом фартуке и со свистком на груди.

Через толпу, у самого входа на рынок, пробивается инвалид на коляске. Его одутловатое лицо, похожее на перезрелую гру?у,  вот-вот расползется. Он  чем-то недоволен и беззвучно ?евелит губами; он снимает плоскую, темно-коричневую матерчатую кепочку с толстым, прямым козырьком и измятым платочком смахивает капельки с синеватых висков, а из-за распахнув?егося об?лага пиджака, мятого и засаленного, свисают хвостики синих, голубых, красных, зеленых реме?ков для часов.

? вот среди  этого гомона, толкотни, движения, оглядываясь по сторонам, ?ествует она, смуглая, невысокая девчонка. Она втягивает ноздрями запах рынка, вслу?ивается в ?ум. Она обожает толчею, она приценяется к товарам, ей здесь уютно и весело, как человеку, который все находит и находит, ничего не теряя. Она все пробует, задирает продавцов, отвечает на ?утку ?уткой, хохочет на улыбку, подмигивает: « Почем, папа?а?», ловко выхватывает за хвостик чере?енку, подкидывает и на лету ловит губами, весело жует, чмокает, и пробует еще, пощелкивая пальцами, окра?енными под ви?енку ногтями. ? торг в ее присутствии наполняется чем-то более важным и древним, чем обмен на деньги. ? всем весело и радостно оттого, что она пробует, торгует, улыбается. Каждому хочется предложить ей еще, и она пробует еще и желает всем удачи, и верится, что удача - это она, красивая и весенняя, насме?ливая и независимая, как лукавый вызов всему мужскому...

Это было утром. Солнца и влаги было поровну. А еще было чисто, светло и прозрачно, как в ранний теплый рассвет может быть на уходящей далеко в спокойное море нежной песчаной косе, когда все вокруг полно доверием и покоем.

Я понял, почему деловой грузин свернул торговые дела и, забыв обо все на свете, кинулся за девчонкой, благодарный на всю жизнь за то, что она не оттолкнула его и подарила ему день.

- А он вроде бы ничего дядя, - вот и все, что придумал я.

- А кто спорит?- рассмеялась она.