МЫ РОДИЛИСЬ,
ЧТОБЫ БЫТЬ СВОБОДНЫМИ

Когда я вернусь

← к списку статей



 

В потертой красной папке я обнаружил листочки, исписанные разными почерками. Это записки из моего, пусть будет так, архива. Письма наброски, записочки. Обыкновенные клочки бумаги, на которых нередко написана глупость. А может быть, это сейчас кажется глупостью. Тогда очень многому из того, что выражали эти слова, я придавал совсем другое значение. ? даже надеялся на их действие.

Некоторые записки я сразу не выбросил, складывал в карман, а потом было жалко. Выбросить, значит, уже никогда не найти. Что, зачем? Не знаю. Во всем, уже став?им про?лым, не подлежащим изменению, я вижу тайну, знак. Мы всегда ищем то, что прочнее нас. Но нет ничего прочнее того, что было на?им началом.

На записке моей рукой написано: «Остаться на вечер не могу. Я на праздники еду домой». Я торопился домой, спокойный и беспечальный. Еще, видимо, не при?ла пора сожалеть о том, чего не было и что вообще могло случиться. Я думал, что нет ничего крепче меня.

Это был первый и последний случай, в самом начале первого курса, когда я действительно ни о чем не сожалел и уезжал домой спокойным и уверенным.

Мое студенчество только начиналось, и не было незавер?енных разговоров, выпро?енных поцелуев в жесткие, как жесть, губы, не было глаз, не скрывающих презрения, и жалкой улыбки, которой ты хотел бы прикрыть смиренную ревность. Много чего еще не было.

Расстав?ись с другом, я сразу забывал о нем и не оглядывался, чтобы с тяжелым предчувствием проводить его удаляв?уюся спину, не вглядывался в знакомую походку, набив?ийся над правым виском седой волосок – такое все близкое и мое, что вот-вот исчезнет за углом, в толпе, там…

Тогда я еще мог уходить первым. Не стоял на ветру, подняв воротник плаща, ожидая, - не оглянется ли? – как бы сопротивляясь тому, что разводило нас.

Все, что было в этом мире мое, согретое моим дыханием, было еще сосредоточено во мне, и, озираясь по сторонам, вглядываясь в окружающие меня предметы, я еще ни в чем не узнавал себя. Для меня еще было тайной, что расстояния не только разлучают, но и сближают, и я упрямо старался преодолевать дистанции, сокращал километры, навязывался, вязал и вязал узелки на нитях связей, не отдыхал сам и не давал покоя другим, и обманывал себя и других: «это не трещина». Да, это были не трещины, а очень часто это были световые годы между чужими галактиками.

? позже мне открылось, что не понимаю, как могу жить я, как могут жить люди, что помогает нам выносить то, что на на?их глазах творится ежесекундное разру?ение. Одного мгновения хватает, чтобы очароваться, остановиться и ждать, а солнце идет по своему кругу и разводит, разводит нас, и это мгновение уколом входит в тебя. Укол, другой укол, миллион уколов – вот и все, что в конце концов остается. Потери, которых не сосчитать, не остановить, не избежать. ? некуда крикнуть – а-а-а! – никто не услы?ит, не откликнется, и так же отчужденно будут мерцать фиолетовые звезды, и так же бесследно будет скользить в пространстве луч света.

…А в родительском доме меня ждал покой. Без ли?них слов и объяснений я открывал двери, и мама, и отец, ненадолго отрывались от своих дел, чтобы встретить меня, как будто я никуда не уходил. ? мне казалось, что я действительно не разлучался с домом.

Книжная полка. Я просматривал коре?ки и печально сжималось сердце – сколько жизней, сколько тайн – и я откладывал один, два, пять томиков, которые обязательно прочитаю, пока гощу. ? не прочитывал ни одного.

В на?ей с братом комнате прежние ?торы затеняют и стол и лица Хемингуэя, Герцена, Лермонтова. Я вглядывался в портреты, и они молча приветствовали меня: ну, как ты?

Фотография брата: печатает на «Эрике». Он гордо заглядывает в объектив, длинноволосый, тонкий, красивый, и для него, восемнадцатилетнего, еще нет остановок на пути к вер?инам. А я ощущаю потребность выразить свое двухлетнее превосходство в возрасте грустной улыбкой – я знаю, что она грустная, и мне это нравится – и желаю ему мудрости. Не талантливости, как некогда, потому что талантливость бывает жестокой, и не доброты, как вчера еще, потому что доброта бывает слабой. А мудрости…

Нет, о детстве, пожалуй, вещи в комнате не напоминают. Детство сли?ком уж далеко, а, может быть, надо очень долго вглядываться. Оно отдых и забава, когда рве?ься из него, а теперь оно труд и еще зависть.

Легко я уже не вспомню. А если и увижу солнечный день, белую пыль под босыми ногами, полулитровую баночку, наполненную мутной водой, и три бычка величиной с палец – мой первый улов, - то все равно не вспомню того запаха вывернутого лопатой суглинка в конце огорода, и не на моих пальцах за?елу?ится, подсыхая, земля, и не я буду смачивать их слюной, и не мою ладонь остренько пощекочет затвердев?ий носик вьющегося червяка и, когда весь мир от неба до земли заполнит дождь, редкий, крупный, и речка Славянка закипит и покроется молочными зонтиками пузырьков, не у меня сведет под лопатками и во рту появится горьковатый привкус стебелька кув?инки, когда поплавок провалится в воду…

Все, что я пытаюсь разглядеть, дастся нелегко. Не сразу очертания приобретут размер, а размер наполнится глубиной, цветом, звуком. ? поэтому нельзя торопиться, чтобы не приме?алось ничего позднего, сегодня?него, чтобы не обманывать себя и не выдавать сон за то, что было.

Комната боль?е навевает мне память юности, из которой я никак не вырасту. ? это болезненно – задерживаться в юности, опираясь на порыв, когда при?ло время жить привычкой. Той юности, которая состоит из устремлений и надежды. В юности есть что-то языческое, похожее на ритуальные пляски вокруг священного костра в пещере. Великанские тени мечутся вдоль каменного потолка – это твое увеличенное будущее. ? греет тебя не сокровенный земной огонь, а эти бесплотные тени, до которых не дотянуться.

Я подхожу к столику, выдвигаю ящички – два нижних мои, два верхних - брата. Письма, остатки бумаги, наброски: все та же грусть по уходящему скрывается в многословии. Откуда у молодости такая боязнь тлена? ? неоправданная вера в слово: уж оно-то согреет, сохранит. Не сохранит…

? я опять раскаиваюсь: многое потеряно, и я мог прочитать, узнать, сделать боль?е, и теперь уже не наверстать. ? хочется верить: нет, годы еще мои, и я, поняв?ий и себя и мир, как никогда готов к труду и преодолению. Вот сейчас…

Какое это счастье, дом. ? начинае?ь понимать, что дом – это ты, и все с ним связанное – это ты, и все имеет значение, что когда-либо было или могло быть, что ты говорил или думал о доме, или мог говорить и думать.

Ты представляе?ь смутное утро, и лужайку, и маленький домик, и тропинку, убегающую в лес, и кустарник, и за кустами – человек, и он вот-вот выйдет, и ты вглядывае?ься в него и узнае?ь в нем себя.

Ты осторожно разведе?ь ветви куста руками и …

Было рано, но было светло и тихо. ? еще кругом все спало, и не спал только ты один, потому что еще не ложился. Ты сдержанно ликовал и наслаждался воспоминаниями дороги, которая представлялась такой долгой и оказалась такой короткой. Как будто ее и не было, и ты никогда не уходил.

Перед тобой был дом, построенный твоим отцом. Здесь тебе дали имя.

Мы рано пробуем крылья. Дом для нас – трамплин, от которого надо хоро?енько оттолкнуться и полететь. ? мы выходим на крыльцо и летим даль?е и даль?е, и гордимся собой и полетом, и еще не знаем, что когда-нибудь возвращение в родной дом станет для нас смыслом жизни. ? окажется оно совсем нелегким, порою почти невозможным.

Потом, насладив?ись ожиданием и ти?иной, ты поднимае?ься по дрогнув?им ступеням и, освободив руки, открое?ь дверь. Мать поцелует тебя, и отец пожмет руку, и тебе покажется, что все по-прежнему, как будто вы только вчера расстались. Потому что любовь и доброта, которыми тебя встретят, не имеют меры и не иссякают с годами. ? книги на полочке, и чистый письменный стол, и круглые часы на стене, - все будет как вчера, как было всегда. ? млад?ий брат, проснув?ийся и все поняв?ий, босиком, без майки, стоит рядом, улыбается без слов, и он уже ростом с тебя, но по-прежнему млад?ий, как тогда, как было.

? ты подумае?ь, что никогда не уходил, всегда был здесь, а если это и не так, то все равно, все, что здесь было, было в тебе.

Во мне боль?е смысла и человеческого запаса, чем заложено в моих генах. Поколения и поколения предков за моей спиной. Я их не вижу, не знаю, не чувствую. Но временами набегающая беспричинная тоска или пьянящая радость, из которых ничто не может меня вывести, - это ли не напоминание об их жизни; самый близкий узел на побеге моего рода – мой деде – так же далек от меня, как и безымянный дружинник из войска князя Святослава.

Я четко помню выцвет?ую фотокарточку, круглое, желтое лицо деда с прищуренными глазами и босые ноги, выглядывающие из-под лавки. ? еще помню тесемочки от солдатских кальсон, они тоже были желтыми. Это я помню луч?е, чем живого деда, которого видел несколько раз в детстве, когда не замечае?ь ничего из уходящего. Что было в его сердце и памяти? Нет ответа, это знал только он, но никогда не узнаю я. ? не буду знать до тех пор, пока темная земля не сомкнется надо мной и не исчезнет и моя весть. Но даже если я и вынырну там, где свет и тень меняются местами, в моих руках вспыхнет иной огонь, он сожжет мою память, и я не узнаю деда. Мы разо?лись навеки.

Я это знаю и ничего не могу изменить. Томятся в пластах веков тени, крик которых о воле я как будто явственно слы?у, и этот крик больно во мне отзывается. Если бы мог, если бы люди додумались до такого, я бы отдал свою живую кровь деду и неизвестным мне пращурам – в их могилах погребена и моя тайна. Я хочу, чтобы пропав?ая бесследно среди чужих далеких солнц нить моего рода на мгновение заалелась на выдутом ветрами времени циферблате вечности, и в подняв?ихся тенях я узнал бы и себя и увидел начало своего пути. Нет для меня дороже во всем вечном безмолвии их безвестного молчания.

1978 г.