МЫ РОДИЛИСЬ,
ЧТОБЫ БЫТЬ СВОБОДНЫМИ

На что он руку поднимал

← к списку статей




(небесспорное мнение)

 

Одного я никак и никогда не мог понять: зачем нужно было убивать Гру?ницкого? Вроде бы все правильно, и он получил по заслугам. По заслугам? На этом месте всегда возникало несогласие.

С годами это чувство возрастало. ? с годами все возрастающее восхищение перед математической завер?енностью и логичностью пути, по которому Печорин провел быв?его друга к уступу ?естиметровой площадки в виду Кисловодска, ли?ь подкрепляло подозрение, что за фатальным выстрелом в романе стоит нечто боль?ее, чем сказано вслух.

Смутные догадки отлились в убеждение, когда повзрослев и перегнав летами героев описываемых событий, я, хоть и не без борьбы, переступил через самолюбие и честно признался себе: а ведь Гру?ницкий - это я. Это каждый из нас. Более того, сам автор романа. Михаил Юрьевич Лермонтов, гусарский поручик, знаменитый поэт, “демонический характер”, самое загадочное лицо в русской литературе..

А чем плох Гру?ницкий? Тем, что его кругом выставил в дураки Печорин? Но это не резон. Самолюбив, наивен, хочет казаться мужественным и взрослым, неопытен, сме?он, порывист, вспыльчив, не всегда умен, склонен к самообольщению... Да разве ж может быть иным искренне влюбленный юно?а? Вспомните себя, посмотрите вокруг - где мудрость, где опытность, где холодная расчетливость, когда вы влюблены? А все туда же, в печорины...

Самое любопытное, что именно таким же в юности был и сам Лермонтов. В восемнадцать он по-ребячески горько и самолюбиво писал: “Начну обманывать безбожно, чтоб не любить, как я любил, иль женщин уважать возможно когда мне ангел изменил?...” Годы умудрили его, но не убавили в нем этой немного наивной ребячливости. Незадолго до гибели он писал в одном из самых знаменитых своих стихотворений: “Ты расскажи всю правду ей, пустого сердца не жалей. Пускай она поплачет, ей ничего не значит”. Мстительность, оскорбленное мужское самолюбие, пронесенное через почти десяток лет - что это, как не фантастическая искренность, граничащая с фантастической наивностью? Да полноте, не Гру?ницкий ли перед нами?

А почему бы и нет?

Попробуем оттолкнуться от обратного: а с чего мы взяли, что Лермонтов - это Печорин? Конечно, не один к одному, но в чем-то жизненно важном, основном, скажем, в неких стратегических установках?

Но это даже общепринято. Доходило до абсурда: некоторые исследователи  полагали, что на позднего Лермонтова дурно влиял... созданный им же литературный персонаж.

А факты таковы, что эта версия родилась не на пустом месте. В последние годы жизни поручик Лермонтов являл собой отнюдь не добродетельную личность.

Здесь я изменяю последовательности мысли, потому что логика никогда не была единовластной хозяйкой человеческой ду?и, и обращаюсь к лирике. На память приходят стихи, к которым все мы, каждый по-своему, приходим. “Ночь темна, пустыня внемлет богу, и звезда с звездою говорит”, “Смотреть до полуночи готов на пляску с топаньем и свистом под говор пьяных мужиков”, “Наедине с тобою, брат, хотел бы я побыть, на свете мало, говорят, мне остается жить”... ? таких строк десятки, сотни. ?х мог написать только честный, верный себе и своему слову, мужественный человек. Личность надменная, глумящаяся над другими, не поднялась бы до столь сильных переживаний.

Но факты - вещь упрямая. В жизни был и действовал двойник Печорина, гусарский поручик, насме?ливый, довольно безжалостный и жестокий. Почитайте воспоминания, исследования - был, как ни печально.

Зачем он таким был?

А зачем он убил Гру?ницкого?

Так мы опять вернулись к Печорину, убив?ему друга.

Печорин и Лермонтов. Двойники. Но ведь Лермонтов на дуэли не поднял пистолет. Не поднял, и это не пустяк. Поэты стреляли из пистолета. Очень часто в себя. Фраза банальная, но вдумайтесь в ее подтекст.

На месте Гру?ницкого стоял он сам. Он приговорил себя. Расстреляв Гру?ницкого, он символически расправился с юно?еским, светлым в себе. С тем, что обмануло его, что невозможно было сохранить в жестокой жизни. Разочарование в любви стало его судьбой, тяжким крестом, который он в какой-то миг уже не мог нести.

В жизни не так все просто: люди сложнее и лукавее своих мыслей и слов о себе. Очень многие поэтические и прозаические вещи написаны “на случай”, вовсе не для публикования. ?х записывали в альбом, в письме для самого близкого, может быть, единственного читателя. Это было очень важное для пи?ущего занятие, может быть в отдельных случаях неизмеримо важное, чем создание на бумаге вечных образов и портретов. Не будем обольщаться мы, потомки и преувеличивать заботу поэта о на?ем просвещенном мнении. В за?ифрованных образах, символах таились признания, объяснения, мольбы, угрозы. Вполне возможно, что и роман “Герой на?его времени” несет в себе некий элемент личного послания конкретному читателю № 1, в котором еще не сломленный, еще продолжающий строить свою линию надежды поэт рассказал о том эксперименте, который он сам над собой поставил. Это в духе времени и в духе самого Михаила Лермонтова. В самом деле, сочинить новый образ мученика любви, попугать кровью - таких романов было пруд пруди - заставить кое-кого содрогнуться от ужаса, для этого Лермонтов был сли?ком сложным человеком. Он избрал более парадоксальную гипотезу самоубийства: он убил в себе то, что когда0то в нем было луч?ее, что вызывало улыбку, а то и насме?ку, то, что в нем отвергли. Поэтому так неотвратимо сжимается кольцо вокруг Гру?ницкого. Он убит не случайно, ему предоставлены все ?ансы выжить, но он должен исчезнуть. “стреляйте же! - кричит он перед дулом - двоим нам нет места на земле!...”

Остается Печорин. В поэте осталось то, что осталось. Настоящего самоубийства он не принимал. Он был любопытен и хотел жить, несмотря на “скучно и грустно”. Вспомните слова : “Я б хотел забыться и заснуть, но не тем холодным сном могилы...”

? он жил, неукоснительно соблюдая правила начатой им игры. “Мертвый” Гру?ницкий ни во что не вме?ивался. Но когда он в этой игре он за?ел очень далеко и при?лось отвечать за себя, он честно принял на себя всю ответственность. Так же, впрочем, как и Гру?ницкий. Не будем обманываться, подрывая аналогию поиском вне?ней несхожести. В данном случае более существенно внутреннее - мера ответственности. Она же была выс?ей - жизнь.

Про?ли времена картелей, секундантов, дуэлей. Но суд на?их поступков по-прежнему строг и нелицеприятен, и отвечать за них нам же. ? так же нелегко найти себя, а найдя - быть себе верным. Сомнения и терзания двадцати?естилетнего гусарского поручика близки и понятны мне. Поэтому словам “классик Лермонтов” я предпочитаю “мой современник Михаил Лермонтов”.

1981 г.