МЫ РОДИЛИСЬ,
ЧТОБЫ БЫТЬ СВОБОДНЫМИ

Есть безначальное начало

← к списку статей




Поиски вечных истин в стихах ставропольской поэтессы Татьяны Третьяковой-Сухановой

               

В книжном магазине мне попал в руки сборник стихов ставропольской поэтессы Татьяны Третьяковой-Сухановой «Радиус». До этого я, к сожалению, не читал ничего из написанного ею. Пробежался глазами по страницам. Завсегдатаю букинистических лавок достаточно двух-трех наугад выхваченных абзацев из произведения неизвестного автора, чтобы оценить, кто перед тобой.

 Вечером, удобно устроив?ись возле настольной лампы, я отправился в путе?ествие по мирам чудесных превращений и перевоплощений, созданным неутомимой фантазией поэта.

 

«Я лежу в колыбели пространства,

? верховные песни земли

Зарождают во мне постоянство

Побеждающей в мире любви».

Меня эти строки очаровывают.

Не оставляют равноду?ным и такие.

 «? себя соизмерить с Вселенной

Мне еще предстоит».

 Да, настоящая поэзия привлекает не добросовестным пересказом, а тем, что будит в тебе встречный энергетический порыв. При  ударе кремня о кремень высекаются искры. Поэт вносит в пространство  свой огонь  и высвечивает до него не увиденное и не обозначенное словом.

Есть книги, которые иначе, чем  посланиями из других миров не назове?ь.  Они как звездолеты,  пересекают световые века и тысячелетия  в пустых пространствах и несут в себе весть об иных галактиках. ?ли как окольцованные птицы, к лапкам которых прикреплен подлежащий осмыслению текст, в котором неведомый Автор за?ифровал Знание. Наверное, не случайно  Т.Третьякова-Суханова так часто обращается к образу птицы – в  сборнике я не обнаружил упоминания  ни о каком другом  животном (ло?ади, ко?ке, собаке, рыбе).

  «Вы (слова – авт.), парящие вольно

В небе синем,

Вы – птицы».

«Какая птица приручила,

? где теперь ее искать?»

« В движенье губ – замолкнув?ая птица…»

 «… Там серп лежит на ско?енной траве.

? птиц неизученных наречий

 Не сложит крыл, отрезанных во сне».

С доисторических времен внимание человека притягивало и пугало в птице нечто неуловимое,  неопределенное. Она и на земле, и в небе. В косом взгляде из-под немигающего пергаментного века  скрыт не затвердев?ий еще смысл какой-то жутковатой тайны. Не зря же древние египтяне снабдили бога Ра птичьей головой. Знак всеведения и проницательности, знак могущества особого Знания. Герой нордической легенды Зигфрид, одолев дракона, в награду обрел дар понимать язык птиц, а через них постигать недоступные смертным тайны. Отражена эта тема и в Коране. «? Сулеймен был наследником Дадуда, и он сказал: «О люди! Мы научены языку птиц и наделены всеми знаниями». Птица и в земной, и возду?ной ипостасях. Обожествление птицы – это подсознательный поиск выходов  в иное измерение. Не вверх и ввысь,  за облака – а именно в иное. Как отрицание двумерной плоскости, по которой перемещался человек, и интуитивное, пока что в  образе, овладение трехмерным пространством. Сам поэт, творя, легко  передвигается в параллельных измерениях и постигает суть вещей там,

 «Где в темноте доступны взору

 Животворящие лучи»

 и где

«Сливаются тени,

Что сотканы светом».

Поэт не только напоминает о ни на секунду не прекращающемся сотворении, которое свер?ается в мире, но и сам участвует в творческом акте. Он рас?ифровывает смыслы и создает их, и в этом уподоблен органу животворения.

Творец явился через слово. Слово – орудие Бога, но слово – это ли?ь воплощенная мысль. На его месте могла быть перфолента, иероглиф, узелок из алфавита майя, точки и тире азбуки Морзе, фигуры из сигнальных морских флажков, ассирийская клинопись, древнеегипетские  пиктограммы.  Создатель даровал творческую силу всем нам. Он поделился своей энергией с людьми,  но немногих  наделил избыточно ведическим зрением и слухом. ?м открыта недоступная обычному зрению укорененность образа в реальность. Я ощущаю отзвук в себе, пытаюсь ухватить крае?ек мелькнувщей тени, я  натыкался на нечто неуловимое, но не мог нащупать – а поэт  увидел и нарек.

Творение Вселенной продолжается, и мы вместе с поэтом участвуем в этом процессе через слово, и в слове  становимся подобными Богу.

 «Как зорок слог во тьме ночной,

 С какой пронзительною силой

Все превозмог, все превзо?ел

? стал почти что ощутимым».

 У человека нет другой цели, кроме участия в саморас?ифровке вселенной.

? Татьяна Третьякова-Суханова отправляется в путь. Ее жизненная максима – неустанный поиск смысла есть выс?ее оправдание существованию человека.

«? два небесные светила –

?х полюсов незрима связь.

Не все на свете постижимо,

Не все на свете постижимо,

Но я стою, в лучах светясь..."

 

Это непостижимо, но поэт своим проникновением в суть вещей  эту непостижимость преодолевает и выявляет бесконечное множество граней мира.

 «А может быть, я повторяю

Ста гранями сотню зеркал,

Кого-то в себе вызволяя…»

В  творческой колбе поэта скрытые от обыденного взора ипостаси бытия как бы выныривают из неведомых глубин на поверхность на?его восприятия ( «Одно мгновение и я, Представлюсь вам из бытия»).  Воображение поэта можно уподобить голографической проекции некоего Единого Архетипа, который фрагментарно является людям в образах и символах и проявляется в его творчестве. Представим безмятежную зеркальную гладь вечернего озера, и вдруг, как ниоткуда, выскакивает рыбина и плюхается обратно. ? опять все тихо. ? нам остается гадать: что это было? Почему? Где оно теперь?

 «Воздетых рук над мудрой головой,

Так дико преданных забвенью человека,

Поймет небезголосая вселенная.

А может, поняла уже?

Я вспомню все».

Вне?няя не броскость, не суетность лаконичных и строгих стихов Татьяны Константиновны еще точнее оттеняют главную тему автора  -  разворачивающуюся на на?их глазах впечатляющую панораму превращений.  ? сопутствующих им перевоплощений.

«Весталка, жена или блудная дочь?

Я ветер и небо целую в уста,

Быть может, святая – невеста Христа?

?ль дьявол целует запястья мои,

А может, пред смертью, я с духом в ночи…»

Она  замыкает пространство и время в единый пространственно-временной континуум, в котором происходят самые удивительные вещи. Хочу подчеркнуть: превращение не в другой цвет, не в другую фигуру и даже судьбу – а в иную расу, иную веру, иную систему координат, иную структуру. В ее стихах находит выход тоска по тому, что разлито за пределами на?ей человеческой самости. Ностальгия по бесчисленному множеству не состояв?ихся возможностей.  Творец влил в человека, как в сосуд, бесценную влагу жизни. Но сколько ее осталось за пределами человеческого тела и естества! ? как фантомная боль  гложет вечная тоска по разорванному родству.

 «Чтобы внимая прежним звукам,

Надеждой пленилась ду?а,

 Чтоб вечно помнилось, откуда,

Чтоб вечно думалось, куда..."


 Сказать, что поэт осмысливает реальность, значит, не сказать ничего. В том или ином виде этим многие века занимаются все. Всяк на свой лад и в меру своего таланта. Т.Третьякова - Суханова ощущает мир в категориях квантово-механических представлений о на?ем мире. Вчитываясь в  ее стихи, я по иному взглянул на  до конца еще не осмысленный нами феномен дуализма материи.  Не часто  встречается такое четкое выщупывание, быть может, самой великой тайны природы, о которой люди начали всерьез задумываться  в двадцатые годы про?лого века: корпускулярно-волновое строение материи. Здравый смысл этого не воспринимает. Мы пока не в состоянии понять (и неизвестно, поймем ли когда-нибудь, и тем более, сможем ли использовать это знание, как, например, используем электричество и  силу пара) фундаментальное свойство материи. ( «Нас мучат подобья из алости тьмы»). Мы согла?аемся, что главным персонажем во вселенной становится энергия, которая в соответствии со знаменитой формулой ( Е= mc в квадрате) зависит и от массы, и от скорости. («? всех богов перечеркнув бесспорно, Сместив их всех и всех и всех их совместив, На синем троне звездных перспектив Воссела Скорость!»)  На квантовом уровне способность материи быть представленной одновременно и в виде волны и частицы дело обыденное. Для объяснения физик начертит  функцию Шредингера, покажет формулы Поля Дирака и Гейзенберга. Но никто не объяснит, что же все-таки реально скрывается за утверждением:  электрон или протон одновременно является частичкой вещества, сконцентрированного в конкретной точке пространства, и в то же время они -  волна, «размазанная» по всей вселенной. Мы давно перестали понимать физиков. Откройте для любопытства фолиант с изложением общей теории относительности или труды  Николы Барбуки (псевдоним группы французских математиков). Представ?ая перед вами клинопись более чужда ва?ему пониманию, чем ассирийские письмена. Уже математики разных специализаций   не понимают друг друга. Что же говорить о нас, простых смертных, не до?агав?их даже до изобретенного в восемнадцатом веке интеграла? ? мы в результате всех научных революций и прорывов всего ли?ь

 «Опять вблизи от совер?енства,

Опять вблизи от естества»

 Не уготовлена ли нам вавилонская ба?ня потеряв?ей смысловые скрепы цивилизации? ? как не понять одного из создателей современной космологии Эддингтона, который с горечью признал: «… в том, что касается природы вещей, наука является ли?ь пустой формой, собранием символов. Это – наука о структуре, а не о сущности. На берегу неизвестного мы открыли странный след. Чтобы объяснить его происхождение, мы выдвигали теорию за теорией…наконец, нам удалось установить существо, которое оставило этот след, и оказывается, что этим существом являемся мы сами». ? только поэт может дать толкование и предупредить безумие сходящего с ума от потери ньютоновской определенности современного человека, очутив?егося  в релятивистском мире, где все перепуталось,  и где

 «… в новоявленном пространстве

Уже сверкал алмазный жезл,

как радиус Вселенной, где константы,

Как бесконечность, не имели мест».

 Поэт даже не переводчик с одного, научного, языка на другой, нормальный. Здесь боль?е подойдет давно подзабытое слово «толмач», в несущей основе которого корень «толк», «толковать». Растолковать – значит, осмыслить, развязать скрытый смыл. Толмач не словами оперирует, а смыслами. Поэт вместе с физиком и математиком вымывает из природы не факты, а смыслы. Хрестоматийно признание Эйн?тейна, что чтение Достоевского дало ему для понимания устройства Вселенной боль?е, чем изучение работ короля математики Карла Гаусса. Художественная интуиция выводит гармонию природы, которую ученый хочет «поверить алгеброй». Они по-разному слы?ат колокольчик, но висит он на одной ниточке и дергает его одна и та же рука.

В творческой колбе поэта  сходятся и примиряются извечные единство и противоположность состояний: я - корпускула, .я - волна.

Поэзия – связующе между уносящейся в дали  абстрактных построений персоной - волной и укорененной в реальность персоной - корпускулой. Дух - это не знающая границ ни во времени, ни в пространстве волна. Тело - это отягощенное инертными обыденными заботами частица.  Это раздвоение не на \"левое\" и \"правое\", не на \"верх\" и \"низ\", не на \"боль?е\" и \"мень?е\". Это разделение на \"здесь\" и \"там\", а еще луч?е – \"здесь\" и \"повсюду\". Космично отзывчивый Ф.Тютчев, который  не мог знать о квантовой механике и теории относительности, улавливал фибрами поэтической интуиции скрытую от прямого наблюдения и участия суть природы «Час тоски невыразимой, Все во мне и я во всем».

«Описывать мое же дело…» обронил в «Евгении Онегине» Пу?кин. Гений, конечно же, слегка  слукавил. Не для того, чтобы описывать «панталоны, фрак, жилет» суровый Серафим вложил пророку « в уста отверстые» «Жало мудрыя змеи». Бытовые подробности, сиюминутные коллизии – ли?ь материал, с помощью которого, приравненный к Создателю, поэт реконструирует  реальность в соответствии с угаданным планом Творца.

Родина поэта – вся Вселенная во времени от начала до неизбежного конца. Он страдает от осознания, что через десять миллиардов лет вселенная остынет. ? отзывается на эту боль, потому что он присутствовал при ее рождении в непроглядной тьме веков, помнит то, чему физики никак не придумают формулу и обозначение, осязает мелодию вечного реликтового излучения, заряжаясь его энергией  («? только иглы звездопада  Не в ночь вонзаются – в меня»). Он  впитывает идущие из глубин космоса сигналы  и реконструирует их в образы и понятия. ? мы узнаем себя и свою подлинную биографию – граждан бесконечного мира.

. Окрестности поэта – все мироздание. Он работает с ним. Его рабочее место – разбегающаяся Вселенная, не мень?е. Она его натурщица. Остальное  - это материал. Он лепит образ Творца по образу и подобию своему. Он совер?ает обратный созданию мира и человека процесс, разворачивает спираль времени в другую сторону («Волна казалась будущим, В котором я жила») и собирает то, что рассеяла энтропия. Для этого Бог и сотворил  человека. Творец вездесущ, и поэт улавливает его обнаружения в каждой малости бытия. Наверное, Конструктор всего сущего не может ощущать своей полноты, не проявляясь в воображении человека. Диалог поэта с Творцом – это стропила  не только постижения реальности, но и ее воссоздания. Поэт исследует превращения, которые претерпевает  слово, бро?енное в первозданную тьму и пустоту и дав?ее толчок последовав?ему затем развитию. Так начинает удваиваться до бесконечности ДНК, несущая в себе программу. Проект. Замысел. ? обрастать  весом, звуком, цветом, крутящим моментом,  электрическим зарядом, а в конечном итоге – смыслом, которой проявляется только тогда, когда заявляет о себе поэт, резонирующий этой постоянно нарождающейся  и обновляющейся реальности и доносящий свои открытия всем, способным понять.

Тривиально утверждение: поэт связует историю - пирамиду Хеопса с атомными реакторами – и находит образы для обозначения причинно-следственной связи между разнородными событиями. («Сквозь тяжесть пирамид и фараонов, Сквозь неспособность думать и вставать»). Это ?колярство.  Он связывает  структуры разорванного изнутри бытия. Гордое платоновское «Без меня народ неполон» имеет продолжение.  Без поэта - созерцателя, философа - не только народ, но и сама природа неполна и даже невозможна. Мысль  такое же  фундаментальное свойство природы, как гравитация и электрический заряд. ? вечно бьется искра между телесно-конечным и духовно-бессмертным, трепещет  между порывами плотско-чувственного и аскезой бесплотно-запредельного.

«Внезапно плоть заговорила,

?, каждой клеточкой ды?а,

Так вожделенно дух творила,

? в нем таинственно жила».

А это стихотворение я  не могу не процитировать целиком

«Одна при пламени свечей,

Налью в бокал и кольца бро?у,

? нет жены тебе верней,

? все сомненья только в про?лом.

Не забывай там, где теперь,

Что встречи жду с одним тобою,

? заперта входная дверь,

Ты постучи?ь, и я открою.

Уже мне чудятся ?аги,

Уже готова пасть в объятья.

Но почему так долго ты

Не возвращае?ься с распятья?»

В изящной  миниатюре сконцентрирована история целой жизни. Ни одного ли?него и неосторожного слова. Точные сказуемые и подлежащие. Никаких оценок, приукра?ивающих метафор, заламывания рук. ? сколько в них страсти, мольбы, печали, веры, любви! Как будто на вас из глубоких веков глянули ясные, как в намоленной иконе, чистые глаза. Меня эти литые строки пронизают как обдутые ветрами тысячелетий библейские притчи.  Эти стихи трудно комментировать, как, наверное, и  восход солнца, безмятежную улыбку спящего на руках мадонны младенца. Можно ли?ь безмолвно созерцать и пропитываться токами, соединяющими тебя с вечным и божественным. Но проступает сквозь рифмы и своя тайна. Прочитывается  женский ответ на по своему прочитанного  пу?кинского «Каменного гостя». Перед нами предстают  по новому увиденные  донна Анна и Командор. Прочный женский мир, не растленный Дон Жуаном. Услы?анный и подхваченный план построения отно?ений женщины и мужчины, проведенный А.С. Пу?киным через Татьяну Ларину.

 

?звечно иску?ение заглянуть за грань…. «? кто горячей капле, Не даст остыть в золе, Когда меня не будет, Не станет на земле?»

«Оборвана тонкая нить – Ду?а отделилась от тела: Ей в золоте облака плыть По темной бескрайности неба…Безмолвно отсутствует тьма. Под млечностью лунного ока Стою на земле я одна, ? путь освещаем Богом».

Понимание своей смертности и конечности отличает человека от всех живых существ. Введение смертности в горизонт своего бытия как одного из основополагающих элементов сделало человека человеком.  «Кто боится быть конечным, - утверждал немецкий философ Людвиг Фейербах, - тот боится жить». Нельзя постигнуть Вселенную, не согласив?ись со своей конечностью. «Есть безначальное начало, Где в бесконечности конца Не предвещают чью-то старость, Не закрывают ей лица Едины смерть и жизнь. Едины». Если бы человек не был смертен,  он не был бы разумен. Он не мог  бы понимать мир, как и животное, которое живет, не зная, что оно смертно. Принятие неизбежности собственной смерти требует от человека мужества. Не тварь дрожащаяно не ломкий дух самостоянья, гордый осознанием своей не обреченности перед лицом наперед известного финала извечного противостояния рождения и гибели, жизни и смерти способен  в трагическую минуту быть по- человечески заду?евнвм и бесстра?ным: («? я взяла ладонь больного В свою ладонь, чтоб превозмочь Боль расставания земного, Хоть в этом тщась ему помочь». Этот раздирающий ду?у лаконизм восходит к лермонтовской традиции «Наедине с тобою брат, Хотел бы я побыть. На свете, мало, говорят, Мне остается жить».

Это цена, которую человек платит  за то, чтобы понимать бесконечность мира. Такого мужества ли?ен обывательский  сугубо утилитарный  взгляд на жизнь.  Этого мужества нет в массовой культуре, которая представляет из себя   писк чувственной страсти, не годной для выделки личности. Потому что в ней нет обращения к Архетипу мелодии и такта и она лищена энергии творческого толчка. Попса легко идет под фонограмму, потому что в ней нет потребности в общении с Оригиналом. Она питается совсем другой энергией, и поэтому, чтобы удержать внимание, она зомбирует. Подлинная поэзия не зомбирует, а высвобождает личность из сетей томительного предчувствия, не высказанности. Поэт ставит перед собой зеркало, и мы видим в нем отражение божественных перевоплощений, череду бесчисленных ипостасей выс?его духа, в то время как масскультура навязывает своим адептам симулякры вдохновения и творчества.

«Чтоб человек рождался с верой, Что нищий он, - и тем богат, ? путь его судьбой измерен, Что человек – и сын, и брат, Не надо Богом быть. А тленным». По линии размежевания смерти и бессмертия автор обозначает дистанцию между человеком и Богом. ? ею же утверждает их  неотвратимую близость. Человек – это смертность Бога. Творец пожелал выделиться из Вселенной, а для этого ему предстояло перестать быть собой. Он умирает в  миг «выделения», и его  замещает человек. Но он воскресает вновь и вновь, бесчисленное количество раз, а люди сменяются смертными поколениями. Человек смертен, потому что Бог бессмертен. Бог бессмертен, потому что смертен человек. Человек и Бог – как две ипостаси единого вселенского существа.

А стихи – как  свидетельства их встреч.

Мне хотелось бы завер?ить  короткое путе?ествие по книге Татьяны Третьяковой-Сухановой безыскусно земными, не претендующими на космизм и всемирные обобщения строфами, взятыми из двух разных стихотворений, в которых свернут тягучий ритм жизни многих поколений на?их предков, и в которых тлеет не остыв?ая энергия  миллионов солнц.

«Знакомые дали, любимый мотив:

Поет или плачет о чем-то ковыль,

Качает татарник седой головой,

? птица так низко летит над землей».

«Внезапно и остро открылось глазам:

На голой равнине тоскующий храм.

Средь выжженной степи он звал под покров

 Бессмертных, как звезды, российских крестов»

2005 г.