МЫ РОДИЛИСЬ,
ЧТОБЫ БЫТЬ СВОБОДНЫМИ

Глава 1 Формула Андрея Сахарова

← к списку статей


«Личность и судьба Сахарова имеют общемировое значение. Рождается новая глобальная цивилизация и Сахаров один из ее пророков. Заповеди этой цивилизации включают стремление к истине, права личности и человеческое достоинство».

Валентин Турчин,

советский физик-теоретик

Доктор физико-математических наук Лев Пономарев  диссидентствовал, как и я.  Устраивал пикеты и  митинги,  сочинял листовки. Он   смотрел на меня и ждал  ответа:

-А вы не хотели  бы поработать в президиуме?

-С удовольствием!

На   столике  с металлическими ножками  уже разложили  бумажные пожитки сам Пономарев, двое незнакомых  провинциалов и  известный всему миру пожилой человек. Я деликатно  приставил  стул ряды?ком.  Пономарев отвлекся от списка участников общероссийской конференции Московского объединения избирателей и представил меня:

-Это Красуля  Василий Александрович, руководитель Народного Фронта Ставрополья, а также сопредседатель Народного Фронта РСФСР.

Сосед  привстал и приветливо  улыбнулся, словно  боль?е всего в жизни мечтал познакомиться со мной:

-Андрей Дмитриевич...

Один из самых замечательных людей двадцатого века.   Кольнуло   запоздалое угрызение  совести:  когда-то и я сливался с толпой малоду?ных   и даже не пискнул  в защиту гонимого академика, хотя и  сочувствовал ему.

Мою руку  пожал  человек,  отчеканив?ий:

 «Я хочу еще раз подчеркнуть, что борьба за права человека – это и есть реальная сегодня?няя борьба за мир и будущее человечества».

Эти слова я  прочитывал  так: личность человека превы?е всего.

?стория государства российского, как описал ее Карамзин, это сказание об ущемлении  гражданских прав.  То, что происходило после Карамзина, в особенности в  сталинскую эпоху,  выдержано в том же духе.

Поучительный   урок  в советские времена преподал ставропольский судья С.П. Коровинских. Он сочувственно внимал молодой паре – учительнице физики и инженеру конструкторского бюро завода «Красный металлист». Они по очереди свидетельствовали:   я ни перед кем не выступал, никого ни к чему не призывал.  Потом кивал, слу?ая  моего адвоката  Евгению  Сарычеву– и  я  возликовал, предвку?ая справедливый вердикт.

Потом он кому-то позвонил  и разговаривал, отвернув?ись от нас к окну, так что можно было видеть  только его затылок и правую щеку, к которой прижималась телефонная трубка. Он громко сказал «Я сейчас в процессе..» и тут же  уронил голос, так что даль?е было неразличимо.  ?ногда громко  отвечал «Да, да, нет, нет…»

А потом «ва?а честь»   просиял застенчивой улыбкой, выдвинул ящик  письменного  стола и достал лист. Поднялся, невысокий, плотный, с темными усиками, поправил об?лаг пиджака. Мы стояли в двух ?агах от него, и он тихим  голосом, как бы увещевая, огласил:  признать  организатором несанкционированного митинга.

Протянул документ. Я  бросил взгляд -  дата, фамилия судьи, подпись, гербовая печать – и  громко рассмеялся. Что, наверное, могло быть расценено как неуважения к суду.

По-человечески стали  понятнее   «профессиональные» жалобщики. Раздражая  близких своим упрямством, они искали в судах «правды». ?зводили годы  на то, чтобы добраться до вер?ин  правосудия. А   когда вскарабкались и оглянулись,  по градам и весям прокатился  стон: в этой стране  справедливости нет!

В  «Воспоминаниях» Андрея Сахарова я  прочитал о том, как проходил суд над Е.Г. Боннэр, обвиняемой в  «подрывной антисоветской деятельности». На одну из колких  реплик  Елены Георгиевны председательствующий с достоинством ответил:

-Советский суд не защищает права людей, у него другая задача…

Сахаров в полу?аге от меня. Я перебирал в памяти все, что знал  о  его правозащитных делах.

Он  рассылал телеграммы  президентам и премьер-министрам  в защиту незаконно осужденных.   Вступался за  незнакомых ему лично   и зачастую не примечательных людей, отмахиваясь от упреков:  Андрей Дмитриевич, не палите из пу?ки по воробьям, есть темы  поважнее!  Однажды в  почтовом ящике он обнаружил конверт, подписанный: «Москва, Министерство прав и защиты Человека. А.Д.Сахарову».

Мог отправиться   в таежную глухомань, чтобы пожать руку  ссыльному. В  скромной курточке  толкался у закрытых дверей судов вместе с друзьями и родственниками подсудимых   политических, и хладнокровно  сносил косые взгляды прокуроров и судей. 

На 500 долларов - гонорар за опубликованную в американском  журнале статью «Мир через полвека» -  накупил в «Березке»  консервов и отправил несколько посылок в лагеря узникам совести. Перечислил свои сбережения – Сталинская и Ленинская премии, заработки на Объекте  – 139 тысяч рублей Красному Кресту и на строительство Московского онкологического центра.

В  ?нституте генетики проходил международный симпозиум. Перед началом   заседания Сахаров   вывел мелом на грифельной  доске: «Я – Сахаров А.Д., собираю подписи в защиту биолога Жореса Медведева, насильно и беззаконно помещенного в психиатрическую больницу за его публицистические выступления. Обращаться ко мне в перерыве заседания и по моему дома?нему адресу…»

Я представил себя на его месте и вспомнил как в потемках, вздрагивая,   оглядывался  на позднего  прохожего и  лепил листовку  на   телефонной будке. Как будто меня застигли  за  непристойным.  А тут  академик, за спиной у него профессора, иностранные гости – и никаких комплексов.

Диссидентские эскапады  кажутся  пустяком в  сравнении  с тем грандиозно-величественным,  чем он занимался, когда создавал водородную бомб.   А он верил, что без конкретных   будничных  действий не срастется ткань человеческой цивилизации.

Академик Сахаров  осудил ввод советских войск в Афганистан. Слово «осудил»  неточно передает суть того, что сделал он. Осудил – это вроде как выразил несогласие. Но он  не просто не согла?ался с властью, что само по себе в на?ей стране  было аномалией.  В своих  обращениях к  мировой общественности и лидерам государств он  призывал  обуздать  агрессора  любым способом. Вплоть до насильственного принуждения к миру.

Открытое письмо Андрея Сахарова «Опасность термоядерной войны» американскому коллеге-физику Сиднею Дреллу -  смотрится как  апофеоз  нравственного противостояния Личности и Государства. Самим фактом  публикации   он отвергал  монополию государства на право ре?ать вопросы  безопасности, мира и войны. Определять, что есть добро и что есть зло, и как защищать первое и бороться со вторым? Он  предупредил мир о том, что советские  руководители представляют  угрозу человечеству. ?х заверения о стремлении к миру  – пустой звук. Они отрекутся от своих слов,  если сочтут это выгодным.  Не боясь обвинений в антипатриотизме,  он призывал американцев   размещать межконтинентальные баллистические  ракеты МХ. Только чувствуя свою уязвимость,  кремлевские вожди   не рискнут напасть первыми.

Это говорил человек, который  общался с руководителями страны – Берия, Хрущев, Брежнев, министры, мар?алы, генералы, директора оборонных предприятий -  и познал изнутри советскую элиту. Он проделал непростой  путь осмысления советской действительности. Уже зрелым человеком  в марте 1953 года  он писал жене: «Я под впечатлением смерти великого человека. Думаю о его человечности». Много лет спустя заметил: «В общем, получается, что я был более вну?аем, чем мне этого хотелось бы». При?ло время,  и он  с ужасом осознал, что вкладывал   смертоносное оружие в нечистые руки. Это открытие  стало его личной трагедией. Остав?уюся жизнь он отдал борьбе за гражданские права и свободы. За  возвращение  родины в семью  европейских стран.

Можно ли?ь догадываться, как  взбесила  Брежнева  и  других обитателей  Политбюро дерзость  лауреата Нобелевской премии,  человека искреннего, честного,  которого не уличи?ь в  корысти. Он  доверял «вражеским» лидерам боль?е, чем своим.

Раздражение обернулось цунами ненависти в советских газетах.  Смысл сказанного был вывернут наизнанку. Еретика обвинили в ненависти к советскому народу, в сговоре с империалистами.  Тысячи коллективных и индивидуальных гневных  писем, телеграмм полетели  в газеты, на радио, телевидение. Академики, колхозники, рабочие, инженеры, писатели, композиторы, пенсионеры, учителя…

Одна из телеграмм - от  писателя Степана Олейника из Киева:

«Как и все советские люди, я глубоко возмущен подлостью и черной клеветой Сахарова на на? великий трудолюбивый народ, чей хлеб он ест, клеветой на на?е родное  советское государство. Позор Сахарову и ему подобным!».

В  еще «догорьковские времена» в  Омске  администратор  гостиницы с негодованием от?вырнула  протянутый паспорт:

-Такому человеку,  как вы,  я куска хлеба не дам, не то, что номер в гостинице предоставить….

Пропаганда  эксплуатировала много раз  проверенный прием. Доверчивым и неосведомленным людям вну?алось -  вот он «враг», «предатель», «наемник империализма», «пятая колонна».

 ? вот  я рядом с этим человеком. До него можно дотронуться. Не гранитный герой-заступник. Усталый.  Доброжелательный. Внимательно смотрит, тихо говорит. Купаюсь в ауре его обаяния. Вслу?иваюсь в интонации. Вглядываюсь в жесты.  Я журналист, мое призвание  понимать других, - я «настраиваюсь» на соседа. 

Наверное, он  знает о людях что-то такое, чего не знаем все мы. ?наче, зачем ему было сжигать  свою  фантастическую карьеру  - в 32 года академик, трижды Герой Социалистического Труда, лауреат Сталинской и Ленинской премий, ордена, почет -  и становиться на путь, который не  сулил  лавров и комфортной  жизни. Отно?ение государства к Сахарову   показало, чем был для власти  человек. Она  использовала его  талант. Академик создал  устра?ающее оружие, благодаря которому властители  могли позволить себе амбиции великой державы. ?  они же  унижали великого человека. Комок к горлу подступал, когда читал в «Воспоминаниях»  Андрея Дмитриевича о том, как сотрудники спецслужб  выкрали  у него  сумку с рукописью и дневниками,   как проникали в его квартиру и воровали  письма,  как подделывали телеграммы от его имени. Как его привязывали к больничной койке и  санитары наваливались  на грудь и ноги и вталкивали в ноздрю зонд для принудительного питания. Главный врач больницы  иронично бросил: «Умереть мы вам не позволим, но инвалидом сделаем».  Однажды   Андрей Дмитриевич с  супругой были на концерте.  Они вдвоем занимали места в третьем ряду, а два  ряда перед ними  и два  за их спиной напоминали  просеки  в лесу. Чекисты  отсекали возможные контакты  с горьковчанами.

Близкий Андрею Дмитриевичу член-корреспондент Академии Наук  Евгений Фейнберг   однажды спросил:

-Андрей, ты вери?ь, что своей правозащитной деятельностью что-либо измени?ь в этой стране?

 Сахаров ответил, не раздумывая:

-Нет!

-Зачем же ты это делае?ь?

- ?наче не могу.

В   «Воспоминаниях»  я наткнулся на эпизод, который как будто бы  не имеет прямого  отно?ения к нему лично. Первая  мировая война.  Фронт. Молодой прапорщик отказался надевать  противогаз, единственный во взводе. Он  погиб вместе со своими солдатами во время газовой атаки. Офицерская честь  не подчинилась  инстинкту самосохранения. Не так ли и  гениальный ученый  отказался от  «противогаза» -  привилегий - и разделил с соотечественниками  скудную и зависимую от произвола  жизнь?

Не знаю ответа на вопрос, и есть ли он вообще: почему ли?ь  единицы таких же, как Сахаров,  находили  в себе силы жить по совести? Мы же, «нормальное боль?инство» – студенты, инженеры,  журналисты, композиторы, врачи, доярки – почитали себя  достойными людьми,  были довольны  собой и жили так, будто  не знали  неприятной правды  о  себе и своей стране.

Помню как  мы, пацанята, набегав?ись с мячом на гарнизонном стадионе,  рассаживались на сочной  щирице впереме?ку с подорожником  в углу футбольного поля  и болтали на «взрослые темы». Модными были анекдоты  о   водородной бомбе, которая может «десять раз»  уничтожить  Америку. Я не представлял, что означает «десять раз уничтожить», но, как и мои сверстники, наливался чувством превосходства. Впоследствии оно тлело в груди еще много лет. Откуда нам было знать,  что человек,  который эту бомбу создал, плакал от стыда и чувства собственного  бессилия,   упав лицом на стол  в своем рабочем  кабинете? Он  не сумел убедить руководителей страны отказаться от изли?него  и потому бесполезного испытательного взрыва, таив?его угрозу здоровью и жизни для тысяч ни о  чем не подозревав?их  людей. «Если у меня есть совесть,-  писал он много лет спустя, - то я не могу делать различия между страданиями тех, кто сейчас живет и тех, кто будет жить через тысячу лет».

В  1973 году по стране покатилась  первая волна  травли академика  Сахарова  в советских СМ?. Я был студентом. На переменках  мы  толпились у лестничного пролета. Курилка превращалась в политклуб. Никто не верил  в коммунизм. Мы  поте?ались над Брежневым, наперегонки выкладывали анекдоты  о  нелепостях   советской жизни.  ?зредка мелькала фамилия  Сахарова, как нечто   далекое и не имеющее к нам отно?ения. Ни  я,  ни мои друзья не  понимали взбунтовав?егося академика.

? позже никто не задумывался о том, что ссылка  в Горький –  без следствия и суда - незаконна. ? это  по отно?ению к человеку, которому  легендарный ?горь Курчатов когда-то поклонился в пояс: «Спасибо тебе, Андрей, спасителю России!». Еще красноречивее  выразился Н.С.Хрущев на собрании перед цветом отечественной науки и оборонного комплекса: «Сахаров сделал для страны и победы коммунизма во всем мире столько, сколько любой из вас и за тысячу лет не сделает».Что уж говорить о нас,  мелких со?ках? 

А что народ? Думающие мужики, скотники и трактористы в Косовичах, родной деревне моего сокурсника  Ми?и Зиброва,  оценивали   мытарства опального академика так:

-С жиру бесятся…

Правда, без особой злобы.

Андрей Дмитриевич   опустил  очки на раскрытую тетрадку и, ласково прищурив глаза, спросил:

- Ну, а чем занимаются в мирной жизни руководители народных фронтов?

В  юности мне грезились математические формулы. Не поддающиеся символизации гравитационные поля. Вывернутые наизнанку воронки, в  жерло которых вливалось время и вытекало  пространство. Мои пальцы ласкали вол?ебные страницы третьего тома  четырехтомника Альберта Эйн?тейна -  общая  теория относительности. Перед  глазами мар?ировали роты и батальоны  цифр, тензоров, интегралов  и уходили на покорение законов вечности. Ни одного понятного слова!

  В девятом классе я  купил  учебник  «Выс?ая  математика для начинающих», написанный академиком Зельдовичем восхитительным  остроумным языком, и добрался до производной и интеграла. Но секретов  дифференциального исчисления не  постиг. ? неизбывная печаль посетила меня, потому что  понял:  мне не дано перевести эйн?тейновскую клинопись  на обыденный язык. Мог ли я в те дни  представить, что буду разговаривать с человеком, который не только читал труды  Эйн?тейна, но и осуществил удачную попытку совместить классическую теорию относительности с квантовой механикой?

-Я журналист, был заместителем редактора краевой партийной газеты.  Год назад за критические  публикации меня изгнали   из газеты.  По образованию  экономист. В ?коле мечтал о теоретической физике. Зачитывался литературой о  теории относительности,  элементарных частицах,  квантовой механике, гравитации…

-Очень интересно! Выходит, мы с  вами родственные ду?и. Я в юные годы  болел этим же. Очень жалею, что обстоятельства вынудили  отвлечься от теоретической физики на более приземленные дела. А почему вы не продолжили увлечение?

-Понял, что физика  не мое. Нет таланта.

-Что ж, у каждого свой путь. То, что вы сегодня  в этом зале, свидетельствует о правильном выборе. А вот такой вопрос: как вы относитесь к смертной казни?

-Конечно,  против.

-А почему? Разве заслуживают снисхождения террористы и маньяки?

-Они не заслуживают. Но не мы дали им жизнь, не нам и отнимать ее. Кроме того, меня  беспокоит, что происходит с людьми, которые приводят  приговор в исполнении.  Убийство другого человека уродует ду?у исполнителя.

-Вот-вот – накрыл он теплой  ладонью мои пальцы. – Я тоже так считаю. Общество принуждает  назначенного  палача убивать…Здесь глубокая коллизия.

-Так, а что интересного  на родине Михаила Сергеевича Горбачева? – сменил он тему разговора.

-Номенклатура давит, Андрей Дмитриевич, - ответил я, поймав себя на том, что молочу банальности, - но народ понемногу просыпается.

Я рассказал, что  коллектив Ставропольской ГРЭС, которая снабжает энергией  Северный Кавказ, эмоционально обсуждал «Обращение к соотечественникам» пяти народных депутатов СССР Сахарова, Афанасьева, Попова, Мура?ева и Тихонова. На станции  его называли  «сахаровским». Ожесточенные  споры разгорелись, когда ре?али: проводить двухчасовую политическую забастовку или нет?

-К сожалению, всего девяносто  участников  из двухсот  высказались за забастовку. Чуть-чуть недобрали. Зато  требование внести на рассмотрение съезда вопрос об отмене ?естой  статьи Конституции о политической монополии КПСС, поддержало  подавляющее боль?инство.

Андрей Дмитриевич задумчиво проговорил:

-Энергетики – сильные люди. Народ у нас умный, во всем разберется. Если будете на ГРЭС, обязательно передайте от меня привет...

Через четыре дня Андрея Дмитриевича не стало.

Про?ла еще неделя, и  мне позвонил оператор котлотурбинного цеха Ставропольской ГРЭС Геннадий Дебринов:

-Василий Александрович, коллектив станции хочет встретиться с вами. Вы расскажете о Народном Фронте, мы зададим вопросы. Как вы к этому относитесь?

-Назначайте дату!

 Я пересказал  энергетикам   разговор с Андреем Дмитриевичем. По лицам собрав?ихся в зале  понял как много здесь тех, кто симпатизировал  великому ученому и гражданину. 

Ох,  и давно это было – на скучной лекции по теории вероятности    соседка придвинула листок с импровизированной анкетой «Как ты понимае?ь счастье?».  Я с трепетом  высматривал в изумрудных глазах длинноногой блондинки хотя бы намек на любопытство  к собственной персоне, и поэтому, может быть, в надежде на дополнительное  очко в схватке с конкурентами, ответил серьезно, как думал: «Счастье – это познавать, понимать Вселенную».

 Познание я понимал как нечто боль?ее, чем интеллектуальное упорядочивание информации.   Меня пленяла  библейская фраза: « ? познал Адам Еву». Библию  я не читал, потому что ее попросту не было под рукой,  и загадочную  строку выловил из ироничного текста в журнале «Наука и религия».  Смысл библейских слов  совпадал с моими представлениями: познание  основано на любви.

Десять миллиардов лет назад  свернутая в крохотный комочек Вселенная взорвалась и стала стремительно разлетаться. Так был сотворен мир. В каждом из нас на каком-то субатомном уровне тлеет память  об обитании в микроскопическом ?арике. Мы бессознательно мечтаем об утраченной  целостности и  тоскуем по  затеряв?ейся в космических веках прародине.

Я вздрогнул, когда прочитал у Андрея Дмитриевича такую запись:

«Боль?е всего на свете я люблю реликтовое излучение, донес?ее  до нас информацию о первых мгновениях существования Вселенной».

А может быть это излучение –  неведомый  компонент на?его сознания, связующий в единое целое частицы разлетающегося мира,   и именно им объясняются интуиция, озарения, откровения, пророчества?

Может быть, в реликтовом излучении таится информация не только о первых, но и  последующих мгновениях эволюции Вселенной? ?  именно поэтому мы способны понимать ее как целое, сводить в уме не сводимое (самое непостижимое во Вселенной то, что она постижима, говорил Альберт Эйн?тейн) и все это связано со способностью реликтового излучения пребывать в нас, связывая со всем целым?

Я хотел задать этот вопрос Андрею Дмитриевичу и почему-то верил, что эта фантастическая догадка не могла не прийти в голову и ему и  у него были  на этот счет свои соображения. Но я не обладал монопольным правом на внимание академика. К нему подходили, что-то спра?ивали, он отвечал. Я выжидал удобный момент. Внезапно он   поднялся, кивком головы распрощался с участниками президиума, пристально глянул мне в глаза и, улыбнув?ись,  пожал руку: «Желаю вам удачи!» и  вы?ел из зала.

О том, что он тоже размы?лял о некогда  мучав?ем меня, я понял, когда прочитал «Воспоминания».

Великий физик записал  в изящных  формулах, понятных,  только посвященным, не одну тайну природы. Но самую удивительную формулу, которая  доступна  каждому и которая отражает, может быть,  самый фундаментальный закон человеческого бытия,  я обнаружил на форзаце двухтомника воспоминаний А.Д.Сахарова.

Рисунки на библейские сюжеты, набросанные рукой Андрея Дмитриевича,  и в центре им же начертанное  «?стина=Любовь». 

Любовь в сердце, а истина – это весь мир, вселенная, с которой стремится соединиться человек. Я это понял так: человек – и есть Вселенная. Жизнь Андрея Сахарова, умев?его  понимать и Вселенную и самого неприметного человека, как факел выхватывает из мрака эту тайну.  Он ощущал себя землянином, человеком, для которого родина – планета Земля, и испытывал ду?евные муки,  когда обнаружил, что вследствие так называемого «порогового эффекта»  после испытательных термоядерных взрывов через сотни  и даже тысячи лет начнут умирать на?и очень дальние, ничего не подозревающие  потомки. ? такие же страдания причиняло ему осознание, что через десять миллиардов лет Вселенная может прекратить свое существование, и он, гений, бессилен что-либо изменить.

Когда сотрудники секретного атомного «объекта» отмечали тридцатилетний юбилей Андрея Дмитриевича, один из коллег назвал его человеком будущего.