МЫ РОДИЛИСЬ,
ЧТОБЫ БЫТЬ СВОБОДНЫМИ

Глава 18 По-людски

← к списку статей


«Мы все еще живем в надежде,

что подлинная встреча между

человеческими существами  может произойти».

Рональд Лэйнг, ?отландский психиатр.

   Директор подведомственного мне департамента социальных проблем Анатолий Ельников пропустил перед собой  в кабинет  незнакомого пожилого человека. Подтянутый седовласый  гость – демократ из Ессентуков. Передает привет от Виктора Попова, предпринимателя, давнего, еще со времен Народного Фронта,  активиста демдвижения. Привет  - вроде  визитной карточки.

-Василий Александрович, -  Анатолий положил на столе бумаги, - остро назрела  необходимость освободить от занимаемой должности директора Ессентукской средней ?колы Светлану Умнякову. Вот резолюция городского собрания ДПР. А в гороно упираются.  Ребята просят помочь.

-А что случилось?

-Ты же знае?ь, она секретарь городской организации КПРФ. Убежденная коммунистка. На  коммунистических митингах выступает.

- А сама  что из себя представляет? Как учитель? Как директор? –спросил я гостя.

-Учитель-то  вроде неплохой. ? как директор тоже ничего. Учителя к ней относятся хоро?о.

-Она что, в КПРФ преподавателей загоняет или на митинги  водит?

-Нет.

-Коммунистическую агитацию в ?коле ведет?

-Нет.

-А за что же тогда ее увольнять? Ну, любит она Ленина, сердцу не прикаже?ь. Если  с делом справляется – зачем ломать человеку жизнь?

Лицо Анатолия, смуглое как будто он только что  с побережья,  потемнело еще боль?е. Наверное, уже что-то наобещал ...

Разговор случился  незадолго до его внезапной, потряс?ей меня смерти. Я чувствую себя виноватым перед ним за то, что втянул  в правительство, усадил  ответственного, безотказного соратника  на самую верхнюю  жердочку в на?ей демократической иерархии. ? он безропотно  тянул.

На рабочем столе Анатолия Тимофеевича в противочумном институте осталась незавер?енная докторская диссертация . Директор  института звонил Кузнецову и упра?ивал:

-Берите любого, но оставьте нам  Ельникова...

? Марченко  говорил мне:

-Спасибо тебе за Ельникова...

А я ни разу не передал эти слова Толе. Как будто  моя дружба  сама  по себе награда и вы?е всяких комплиментов. ? теперь уже никогда не скажу.

Демократы, оказав?иеся в роли столональников,  представляли собой парадоксальное  явление. Группа интеллигентов, антибуржуазных по своей морали  и жизненным установкам, загоняя себя,  делала работу за буржуев.

На партийной конференции я бросил с трибуны:

«Мы – не буржуазная партия. Мы не выражаем интересы исключительно  предпринимателей. Нас не купили капиталисты. Мы партия свободы. Свободы экономической, политической, духовной. Но сегодня в интересах России, всех россиян – чтобы укреплялась буржуазия...».

Ельников  в президиуме располагался  справа от меня. Он восторженно стиснул мою ладонь: «Вася, это то, что надо!».

Да, нами  двигала иная  энергия, чем  та, на которой всходили предприниматели. Мы понимали частную собственность  как необходимый социальный институт, неразумно   загубленный   в на?ей стране. Ее надо реабилитировать.   Даль?е на?и пути расходились. Мы не намеревались  становиться собственниками. На?ими кумирами были Эйн?тейн, Вавилов, Пирогов, Сахаров, Ганди – у каждого свои. Но не Форд, Рокфеллер и Рот?ильд.

 Одним из самых антибуржуазных  из нас  был Анатолий. Он следовал негласному  кодексу интеллигента, который предписывал  не выпячивающее себя поведение в сочетании с  деликатностью, жертвенным самоотречением, отсутствием властолюбия и легким  романтизмом.

Толя   сочинял  стихи, слегка  припоро?енные золой   печали. Не мрачные, не пессимистичные и даже не грустные. А оттуда – «Печально я гляжу на на?е поколенье…».  Мы были поколением, не успев?им разочароваться.  Можно сколько угодно  иронизировать над коммунизмом, но это факт: в ?естидесятые в стране наблюдался интеллектуально-нравственный подъем. Перекрытие Енисея, Гагарин, атомные электростанции и ледоколы, журнал «Новый мир» - эпоха боль?их надежд, на смену которым при?ла усталость. Заняв?ееся  в конце восьмидесятых над страной зарево перемен  многие  восприняли  как  возвращенный ?анс. Мы ощущали свою принадлежность к поколению, которому предстояло энергию надежд на космический прорыв переплавить в энергию переустройства на?его земного дома.

«Не думай, что я себя жалею.

Жалею я про?ед?ий мимо май.

? так хочу, чтоб кто-то, мне поверив,

Со мною разделил мою печаль».

Я  часто задерживался глазами  на  его  узких плечах,  сравнивал  тонкие ельниковские кисти со своими лапами, которыми  в юности подбрасывал  двухпудовые гири. Я  дюжее и выносливее, должен брать боль?е. Но все схватить не мог  и много  валил на Анатолия. Он тонул в жалобах, канцелярской рутине,  его косточки трещали, но  не роптал и тащил.  

…В тот день  ессентукский  гость, наверное, обиделся на мое не гостеприимство. ?, может быть, вернув?ись домой, с досадой посетовал друзьям на заев?егося в высоком кабинете вице-губернатора.  Я опаздывал  в управление образования  на коллегию,  был нетерпелив и раздосадован тем, что Ельников не понимает меня, мою философию  и  ввязывается  в  дрязги.

А ведь должен был понимать.

В декабре 1991 года мой вице-губернаторский стаж не дотягивал и до месяца, когда  Петр Марченко,  коллега, ведав?ий строительством, попросил заглянуть к нему.

Он стоял у окна боль?ого кабинета и смотрел на площадь. В левой руке   бумажный кулек, в который он стряхивал  пепел с кончика сигареты.

-Коммунисты митингуют, - кивнул  головой, пригла?ая полюбоваться. – Против нас.

С любопытством смотрит на меня. Действительно, забавно. Он – вчера?ний мэр, а я –  баррикадный боец. На митингах его имя не трепали, но он был в числе на?их противников. А теперь мы подсматриваем с четвертого этажа за оппозиционными ораторами.

-Василий, хочу согласовать с тобой один вопрос. Есть предложение  назначить начальником управления «Ставропольстрой» Травова. Вы, демократы, не будете против?

Василий Павлович Травов  два месяца назад  возглавлял  крайисполком.  Во время на?ей  голодовки  на площади  его имя укра?ало ультиматум с требованием отставки. А еще рань?е он был секретарем крайкома КПСС. Когда меня изымали из редакции, он,  раздраженный моим настырным нежеланием признать свою вину перед партией и народом, резко оборвал рассуждения о необходимости политических реформ и  «от имени и по поручению»  обозначил мое место в мире: «Вы политически незрелый руководитель и журналист. Вы не туда вели коллектив. Вам еще рано работать в партийной прессе».

Неисповедимы пути господни! Мог ли он  представить, что диссидент и отщепенец будет участвовать в ре?ении его судьбы?

-Петр Петрович, мы  против того, чтобы руководящие посты в государственных органах управления занимали скомпрометированные люди. Но мы не будем никому  мстить за  партийную принадлежность. Если хозяйственный руководитель тянет свое дело, пусть работает. 

Разговор я пересказал  Ельникову. Он вспыхнул:

-Вася, они же гнобили тебя! Тебя  выгнали из редакции.  Ты нигде не мог   устроиться. Все знают, что тебя даже  в военизированную охрану, где одни пенсионеры и женщины,  стрелком не взяли  и ты числился  сторожем в жилищном кооперативе, чтобы не подвели под статью о тунеядстве.   Можно ли  быть снисходительным к ним?

-Толя, нельзя отнимать у человека  кусок хлеба.  Травов по профессии строитель. Управляющий объединением – не политическая фигура. Пусть работает.

-? забыть, что делали они?

- Если кто-то калечил судьбы другим –  с ним жесткий разговор.  Моя история не в счет, я знал, что лезу на рожон. ? потом: они – это они, а мы совсем другое. Кто, кроме нас, покажет, что можно жить по-людски?

На смену апокалиптическим настроениям конца восьмидесятых при?ло ожидание Ренессанса. Открылись  двери в новый мир. Я выписал в блокнот слова  ?оанна Златоуста: «Цель при?ествия Христова была та, чтобы отменить древние  правила жизни». Как это было созвучно тому, о чем грезилось мне! Высокая цель должна быть и у на?его появления  в администрацию.   Я не для того отложил в сторону перо  и подчинил  себя и свою семью  изматывающей дисциплине  диссидента, инсургента,  а теперь и вельможи,  чтобы в Кремле  Ельцин сменил Горбачева.   Мы – не банальные  чиновники, а вестники нового света.  Мы будем по-другому жить, верить в другие ценности. Мы будем строить отно?ения на доверии. Сплачивать будет не страх и личная преданность, а нравственный авторитет.

В казенном  кабинете  я  острее чем где-либо ощущал,  что все мы – случайные при?ельцы на земле.  Такой ничтожный ?анс родиться! ? он состоялся. Надо дорожить бесценным даром. Не враждовать – у человека предостаточно врагов: стихии, микробы, болезни, наступление пустынь, наркотики, СП?Д…Любить друг друга, а если не получается, то уважать. А если и на это не хватает сил – то хотя бы быть терпимым к другому, не видеть в нем врага и не прекращать попыток его понять.

Тлело в глубине ду?и ожидание, наивное и ни на чем не основанное,  что   ничто из сделанного нами  не пропадет бесследно и каждое   слово и действие  когда-нибудь  будут услы?аны и оценены.  Все сделанное и сказанное  накапливается и где-то оседает.