МЫ РОДИЛИСЬ,
ЧТОБЫ БЫТЬ СВОБОДНЫМИ

Глава 20 Солженицын:глас вопиющего в пустыне

← к списку статей


«Вы действительно думаете, что кучке

 бессовестных карьеристов и соблазнителей

 удалось бы сделать столько зла,

если бы миллионы идущих за вождями

 не были соучастниками  преступлений?»

Зигмунд Фрейд.

В  августе   1994 года  Александр ?саевич Солженицын навестил двоюродную  сестру в селе Сабля Александровского района. Мне посчастливилось сопровождать в поездке по Ставрополью и Кубани знаменитого  земляка.

Солженицын не скрывал досады из-за того, что его превратили в «заложника номенклатуры» и вынудили разъезжать в   начальственной «Волге»,  да еще в компании с  вице-губернатором. Он дорожил репутацией   неподкупного  борца с несправедливостью,  не связанного с властью,  и деликатно попытался отделаться  от «чиновной опеки»  в моем лице.

Как ?вейцар, но без ливреи, я призывно простер руку:

-Пожалуйста...

А он  угрюмо замер перед  раскрытой дверцей «Волги».

Я обескуражено оглянулся на  Наталью Дмитриевну,  супругу Александра ?саевича. Она лукаво улыбнулась:

- С чего ты взял, что это признак сибаритства? «Волга» -  обычная русская ма?ина, это же тебе не членовоз З?Л и не «Мерседес».

 -Да, Александр ?саевич, - подхватил я, - люди очень удивятся, если увидят, что власть не оказывает вам никакого уважения и засадила  в «Москвич» или «Жигули».

Великий писатель  вздохнул и, всем своим видом показывая, что уступает силе,  опустился  на заднее сиденье.

«Может сказать,  что я не просто чиновник, а демократ, боров?ийся  с коммунистами? Одного  с ним поля ягодка? Показать  свою книжку  «Диссидент из номенклатуры»?» -  думал я.  ? не ре?ился: побоялся показаться  нескромным и претенциозным.

Заводить речь о демократах  не рискнул - Солженицын  реформаторов  не жаловал.

Мне  не все нравилось в оценках  Александра  ?саевича западной демократии. Однако  постеснялся поспорить. Да он и не располагал к дискуссии. Отвечал односложно. Как бы неохотно  отвлекаясь от занимав?его его важного дела.

Погруженный в свои мысли, он   вызывал во мне сложные чувства. Наверное, не стало бы преувеличением сказать – я боготворил Солженицына. ?ли же  - преклонялся перед его талантом, восхищался твердостью духа и, как  мне думалось, понимал его значение и для моей родины и всего  мира. ? в то же время чего-то недоставало  в на?их «взаимоотно?ениях», чтобы вписать глагол  «любил». Не хватало  толики его живого участия – в тексте,  слове,  взгляде,  жесте – в соприкосновении со мной. Слова его входили  боль?е через ум,  чем через сердце, в отличие от  русских писателей, которых я любил – Виктора Лихоносова или ?вана Бунина. Солженицын не сме?ивался со мной, мы существовали порознь, и я, не впущенный вовнутрь его необъятного мира,  пытался постичь  ду?у живого классика  извне.

Впрочем, высокомерного   равноду?ия  к простому смертному   не было. Когда он откликался,  запальчивый его голос звенел так, будто он  расточался не  на  единственного слу?ателя, а увлекал   тысячную аудиторию.

Он пребывал  одновременно в двух измерениях.  Одно – космическое. В ноосферных стратах   он припадал к  духовным родникам  и черпал образы, архетипы, символы. Другое – почвенное.  Гумусный   мир ?вана Денисовича, умиляв?егося  прожитому дню,  былинке,  солнечному лучику. Эти две ипостаси выковали  неимоверную прочность сопротивления хаосу  и насилию. «Один день  ?вана Денисовича»  гимн человеческому духу,  сохранив?емуся  в нечеловеческих  условиях ГУЛАГа.

Возвращение изгнанника  на родину - было ли это хоро?о продуманным спектаклем  или случилось само собой, -  напоминало при?ествие мессии. Солженицын проехал на поезде от Владивостока до Москвы. В городах  устраивал долгие привалы. Его встречали  ликованием. Толпы ломились на митинги и в набитые битком залы.  От  него ждали Слова и Правды. Подтверждения или отрицания  пути, по которому  на ощупь пробиралась страна. Как жить?  А он  не торопился с оценками. Говорил мало  и не соблазнял посулами устроить всеобщее счастье. Как чуткий зверь, он  настороженно  вслу?ивался   и неутомимо  мчал каранда?ом по листам толстой тетради, словно добросовестный посланник,  готовив?ий подробный отчет об увиденном и услы?анном.

Память приме?ивает  полынный  привкус разочарования. Все написанное Александром ?саевичем пропитано  политикой и  призывом к действию. Человеку страстному  было  тесно в мире образов.  Он вме?ивался в жизнь, искал путь.  Публикация  «Как нам обустроить Россию?»  «весила» не мень?е, чем  платформа политического движения. ?збирательный блок с фамилией Солженицын во главе   был обречен на  успех. Не один я ожидал, что на думских выборах 1995 года он откликнется на ожидания миллионов. Он этого не сделал. Может быть, не захотел опускаться в мелкую суету  и остался над схваткой.   А может быть, поездив по стране,  послу?ав и повидав, погрузив?ись в  народную ду?у, он с горечью постиг, что она  больна и бессмысленно  к ней взывать. Остается ли?ь  терпеливо ждать, когда придут другие люди – и к ним  обращаться, и, может быть, они что-то исправят. ? он торопился сказать в книгах как можно боль?е в надежде, что будет услы?ан потомками. ? то, что  он говорил, по сути своей было завещанием.

Сельский  клуб, спе?но побеленный перед приездом знаменитого  писателя. Беседа с читателями затянулась. Опустились сумерки. Окруженный селянами, он отвечал на вопросы уже возле ма?ины. Утром, в Кисловодске, в гостиничном номере за чаем  планировали предстоящий день.  Александр ?саевич  задумчиво поднес  к губам стакан в серебряном подстаканнике  и вдруг  словно задохнулся,  лицо его побледнело:

-Куртка!..

Куртка осталась висеть на крючке ве?алки в сельском клубе.

Старенькая, поддерживаемая в безупречной  чистоте  бежевая куртка. Она сопровождала его по жизни без малого полвека -  со времен казахстанской ссылки. Он по-детски  не утаил страдания: голос   потух и обзавелся плаксивыми нотками. Обычно он ступал прямо, бодро, осанисто, как в пословице: словно  ар?ин проглотил. А тут плечи покатились, лицо  потемнело и что-то  лагерное, тень  подневольной  про?лой жизни проступила под  глазами.  Я подумал, что курточка,   как клеточная мембрана,  отделяла Александра ?саевича  от зоны и, когда оберега  не стало, тюремная пыль  проступила  наружу. Пригорюнилась и  Наталья Дмитриевна. Куртку через день  разыскали, и я доставил бесценный груз  в Кисловодск. За неделю, проведенную в компании с четой Солженицыных,  я ни разу не видел непримиримого оппонента советской власти  таким счастливым.

Он оживился, когда я спросил:

-А возможно ли  возрождение монархии в России?

- Нет.  Для монархии нужна искренняя религиозная вера, ведь монарх – это помазанник божий. Без веры все превращается в бутафорию. А народ на? не религиозен.

-Не потому ли  пала монархия в России? – уточнил я.

-Да, безусловно, - ответил он, возвращаясь в свою внутреннюю Вселенную.

В конце восьмидесятых интеллигенция  зачитывалась обжигающей четырехстраничной статьей Александра Солженицына  «Жить не по лжи». Текст, требующий живого соучастия, как и многое из написанного  гением, прочитали наспех.  «Про?ли», как «Капитанскую дочку» в ?коле. ? что? Никаких следов. Как будто не к нам страстное слово  пророка:

«…Вот уже полвека мы движемся уверенностью, что виноваты царизм, патриоты, буржуи, социал-демократы, белогвардейцы, попы, эмигранты, диверсанты, кулаки, подкулачники, инженеры, вредители, оппозиционеры, враги народа, националисты, сионисты, империалисты, милитаристы, даже модернисты – только не мы с тобой. Стало быть, исправляться не нам, а им. А они не хотят, упираются. Так как же их  исправлять, если не ?тыком (револьвером, колючей проволокой, голодом)?».

Солженицын открыл  ГУЛАГ, а  многие ли ужаснулись, увидев в нем, как в зеркале, отражение  собственной ду?и?

В девяностые я часто задумывался: почему не прочитали и не поняли? 

Впервые я  взял в руки «Архипелаг ГУЛАГ» в конце восемьдесят девятого, когда роман  был опубликован в «Новом мире». Прочитал торопливо.  Времени почти не было – все пожирала  суета: надо было укреплять Народный Фронт. Ради выступления перед аудиторией в два человека я тащился на троллейбусе через весь город; разъезды  по городам и селам Ставрополья,- и проповедовал, проповедовал.  Агитация,  издание журнала «Гражданин» и приложений к нему, листовки, которые мы тиражировали  на самодельном гектографе,  пожирали день за днем. До  «серьезной  литературы» руки не доходили.  Посадил себя на газетную диету, разбавляемую журнальной публицистикой.

? еще довлело ничем не обоснованное убеждение, что со сталинизмом, как и репрессиями  и  лагерями в на?ей стране  покончено.  Этот труп закопан. Разоблачение   сталинщины –  уже не актуально.  Народ  наелся лицемерия и насилия, почувствовал свободу и его уже не проведе?ь на идеологической  мякине. Куда важнее готовить леса для  строительства новой России.

Как легко мы попали в лапы заблуждения!

Прививка от  соблазнов тоталитаризма  не закрепилась.   Мы не выдавили вирус сталинизма,  и он растекся по клеточкам  общества.

Да, чтобы стать свободными, мало свергнуть КПСС. Надо каждый день воспитывать  в себе свободную личность. Ли?ь у немногих  хватает духа  не требовать свободы, а быть свободными. ? вряд ли их стало боль?е по сравнению с советскими временами. Сегодня, как и сто пятьдесят лет назад,  свежо звучат   печальные  слова Александра Герцена: «Я видел вокруг себя много освободителей, но ни одного свободного».

-Василий Александрович, а вы не могли бы составить мне компанию и проехать в село Привольное?...-спросил  в один из июльских дней 2009 года Александр ?змайлов.

Здесь, в  Красногвардейском  районе  родилась его  мама  Любовь Алексеевна.

Село Привольное отмечено  в  энциклопедиях  как  родина  Михаила Горбачева. Много лет я ломал голову над вопросом: почему именно он,  последний  Генеральный секретарь ЦК КПСС,   оказался тем советским лидером, который признал, что   цивилизационная война с Западом  проиграна? ? он подготовил, может быть, самое важное  событие в жизни на?ей страны в двадцатом веке – добровольный и мирный отказ  от соблазна  коммунистической идеологии. Поступок, требовав?ий не мень?е, а может быть, и боль?е мужества, чем выступление Н.С.Хрущева на ХХ-ом съезде КПСС  с разоблачением культа личности Сталина.  Горбачев  дал мир на?ему народу,  измученному   продолжав?ейся семьдесят лет гражданской войной.  ? остался одиноким. В феврале 1992 года  направляв?ийся в ?ндию авиалайнер с Горбачевым на борту по техническим причинам приземлился в ставропольском аэропорту. В течение двух часов быв?ий генсек  вглядывался в пустое  окно. Никто из высокопоставленных земляков – ни из ныне?них, ни из быв?их,  включая тех, кто когда-то преданно лизал его руку, не приехал в аэропорт. Вспомнил ли он в те минуты слова француза Гюстава  Лебона:  «Люди не ценят великоду?ных правителей. Самые вну?ительные памятники они возводят не тем, кто  дал им свободу, а тем, кто их угнетал»? 

Для себя  я  ре?ил, что  на?ел разгадку в Привольном. О родине  генсека-реформатора написано много ,  но  одна  тайна до сих пор  погребена  под сугробами забвения. Эта тайна и сжигала  Александра ?змайлова и  роднила его со знаменитым земляком.

В тридцать третьем году в Привольном   умерли от голода около четырех тысяч человек.

Погибли трое родственников Михаила Горбачева.

Может быть, именно тогда  будущий  реформатор, сызмальства пропитав?ийся  страхами   и бессильной ненавистью взрослых, получил первый диссидентский импульс, а когда при?ло время,  начал задумываться о жестокости и бесчеловечности  коммунистического строя?

На обелиске у въезда в село высечены фамилии четырехсот привольненцев, не вернув?ихся  с фронтов Великой Отечественной.  А тех, кто по?ел под нож Голодомора, чьи останки закопаны  в ямах, в поле, сбро?ены в реку - четыре тысячи. Половина села.

-Четыреста привольнецев убил Гитлер, четыре тысячи – Сталин!

Вроде бы, какое ему дело до никому не известных четырех тысяч? Но в глазах  Александра  страдание.

Он  мечтал о том, чтобы в Привольном был возведен памятник-мемориал погиб?им во время голода. ? чтобы на стеле, взывая к совести потомков,  сияли имена мучеников.

Пройдя по рисковой  тропе  бизнесмена  в девяностые, отстояв э?афотные минуты  под дулом пистолета рэкетира, он высоко поднялся и однажды   предстал перед главой администрации поселка:

-Вот  проект памятника жертвам Голодомора. Помогу деньгами, буду сам участвовать…

Дородный лысеющий мужик, которому до пенсии оставалось два года, вспотел, а потом похолодел:

-Са?а, давай не сейчас.  Пока рано об этом говорить…

А ?змайлов  замахивался ?ире и вына?ивал и вовсе фантастический проект:  поднять общественность и добиться, чтобы где-нибудь на Старополье или Кубани был  построен   макет села тридцатых годов  в натуральную величину со скульптурами  изможденных  детей и старух, и красноармейцев, которые, выставив ?тыки, не выпускают  из агонизирующей деревни ни одной живой ду?и. А на звоннице  должен беспрестанно бить  колокол, напоминая живым о цене, которая заплачена  за индустриальные прожекты коммунистической власти.  ? чтобы здесь раз в год собирались люди –  крестьяне и рабочие, студенты и академики,  политическая и культурная элита -  и поминали жертв террора. Ужасы беззакония и произвола   не должны никогда  повториться.

Мы ходили по селу, говорили со стариками. Тех, кто  помнил «лихое время», остались единицы.   Удручал мелькав?ий в глазах  собеседников  страх, как только заходил разговор  о тридцать третьем годе. Страх, от которого, как верил  я, мы избавились в девяностые.

Ольге Петровне Марковой 91 год. Уж ей-то чего бояться? Но она испытующе щурит на меня  ясные глаза и выверяет каждое слово:

 - Отнимали у нас все, что было: зерно, муку, кукурузу, масло, карто?ку, семечку.

-А куры или гуси?

-Какие куры? ?х осенью порубали. Уполномоченные ходили по хатам, проверяли подвалы, чердаки, заглядывали в печь, под кровать, под пол. Щупами тыкали. Выметали все до  зерны?ка.

В одном доме  активисты наткнулись на годовалого младенца. Сморщенное, старческое личико. Ручонки прозрачные. Во сне чмокает соской-пусты?кой. Дото?ный комбедовец подозрительно рассмотрел соску на свет. Удостоверился, нет ли в пусты?ке муки.

-Зачем? Там той муки…

-Как зачем? Чтобы хозяйку привлечь за «хищение».

В «Открытой газете» была  опубликована   моя статья «Молчание генсека».  Местные власти и общественность отозвались  уязвив?им меня погребальным  молчанием. Откликнулся известный ставропольский краевед и писатель Герман Беликов. «Как хоро?о, что вы подняли эту тему! Ведь все молчат. А столько материала в архивах, и никому неинтересно…».   ?змайлов объехал киоски «Союзпечати» в Ставрополе, закупил двести  экземпляров «Открытой» и привез в сельскую администрацию:

-Раздайте бесплатно, чтобы люди прочитали и знали!

-Ты что, с ума со?ел? – испуганно всплеснула  руками знакомая  сотрудница.

Родственников ?змайлова, которые помогали  собирать информацию,  вызывали в администрацию. Что там вну?али старикам, они не рассказывали. Но  наотрез отказались даже брать газету в руки, не то что раздавать соседям.

-А чего вы хотели? – сокру?енно вздохнула  на   мой вопрос -   «Откуда страх у людей?» -  женщина в летах. Она вставила бутылочку с соской в рот карапузу. Он ?евелил губами и внимательно разглядывал меня из коляски. 

Я подсел к ним  на скамейку под невысокой ви?ней. Рядом был необычный дом. Высокий  забор облицован камнями под старинную кладку. Два деревянных колеса со спицами  от древней  телеги вмонтированы в стену.  Над входом  чугунный фонарь. Перед двором разбит палисадник; цветы, беседка, арка из камня.  Гранитный валун, на о?лифованном  боку которого выбито «Красота спасет мир». Повеяло чудесным. ? как черная тень  - тема, которая привела в село.

 Представился и предложил  «Открытую» со статьей.  

-А я вас знаю. Сочувствовала   Народному Фронту и читала  ва?и статьи в журнале и газете. Даже письмо  написала в ва? ?таб. Хотела помочь.

-Надо же, какая встреча!

Она учительница. Давно на пенсии. Помолчав, продолжила:

–Как были мы рабами, так ими и остались. Только рань?е нами коммунисты  помыкали, а теперь эти. - Собеседница  неопределенно повела плечами и кивнула головой в сторону.

 –Вот вы боролись за свободу и справедливость, столько сил извели, а что изменилось? Не жалеете?

Но газету взяла.

-Почитаю вечером.

…Представляю, какие  мучения одолевали   в последние годы жизни Александра ?саевича. Он десятилетиями вына?ивал в груди правду о России. Бессонными ночами спорил сам с собой, собирал документы, писал, переписывал  - и подарил народу. С замиранием в сердце  ожидал, наверное,  что прорвется  разбуженный им вулкан, зальет  лавой  негодования. Прольются слезы очищения…   ? какое разочарование !  Соотечественники равноду?но отвернулись от добытой им правды. 

Мне довелось полемизировать  с поклонником генералиссимуса. Он негодующе  гудел:

-Наврал  ва? Солженицын! Прожужжал  у?и про десятки миллионов жертв террора. А на самом деле было репрессировано  всего четыре миллиона.

Образованный, вроде бы начитанный  человек.

? -  «всего ли?ь» четыре миллиона. Даже если бы это было так – «всего четыре», то разве одного этого не достаточно, чтобы в глазах померкло: да что же это мы за люди?  Но ведь  общепризнанный факт, что только в 1933  в СССР  от голода  погибло от ?ести до восьми миллионов человек. Откуда такое  равноду?ие к замурованным под  плитой забвения страданиям у?ед?их?

Солженицын не льстил народу и взывал: откройте глаза и у?и, не спите!  В его словах  бился  немой упрек  всем, молчав?им и не восстав?им, в соучастии и  сокрытии преступления. Это  ему не простилось.

В очереди в регистратуру в поликлинике я вздрогнул, когда  женщина впереди меня  назвала адрес: «Улица А?ихина…»

 В Ставрополе до сих пор существуют улица и площадь имени А?ихина – палача, который раскуривал цыгарку и втыкал раскаленный кончик в  глаз пленного белогвардейца.  О  садисте   писали     русский писатель-эмигрант  ?лья Сургучев в книге «Красный террор в Ставрополе»,  Герман  Беликов   в книге «Безумие во имя утопии или Ставропольская Голгофа». ?мя А?ихина на домах города- это   мрачная метка. Мы глухи и слепы к про?лому, и   эти  глухота и слепота  мстят, потому что живущие несут  ответственность не только за судьбу  своих внуков и правнуков, но и за страдания уже у?ед?их   поколений. Мы не хотим принимать про?лое таким, какое оно есть. Вырываем черные страницы, потому что не можем перенести обидной  правды о себе. Не признанное про?лое  не дает найти свое место в настоящем и идти в будущее. Мы обитаем в безвременьи.

А мы-то тут причем? В чем мы можем быть виноваты? – изумляются  многие. А мне не дает покоя, что  когда-то миллионы  были  вырваны  из  отчих  домов, разлучены с  матерями и отцами,   женами, мужьями,  детьми, и те из них, кого не расстреляли, очутились  в тюрьмах,  лагерях и были превращены в рабов ХХ века  на «великих стройках». Полуголодные,  надрываясь и  умирая,  валили лес, мыли  золото,  добывали уран, уголь, медь, железо,  рыли котлованы,  прокладывали  ?оссейные дороги, укладывали железнодорожные рельсы, заливали фундаменты .

 Плоды подневольного  труда  сливались в  национальную копилку.  Мы, ныне?ние,   горделиво упиваемся мощью  достав?ихся нам в наследство электростанций, испытательных полигонов, индустрии, атомных и водородных бомб, которые превратили Россию в великую державу. ?  на?  ду?евный покой не тревожит, что могущество это – на костях и крови обиженных , изнасилованных, убитых.  А ведь надо на колени упасть перед  скорбными тенями  распятых во имя на?его процветания   и молить о  прощении  за то, что  затыкаем у?и и не   хотим ничего  о них слы?ать.