МЫ РОДИЛИСЬ,
ЧТОБЫ БЫТЬ СВОБОДНЫМИ

Мать

← к списку статей

Это осталось с войны: она не то чтобы не любила писем — не доверяла им. Точнее, боялась доверять.

Пятеро мужчин из ее семьи трудились на фронте. Дмитрий — муж, Егор, ?ван, Петр, Федор — сыновья. Она не знала, что делал каждый из них там. А здесь, на колхозном поле, она работала, не разгибая спины, и того времени, которое оставалось в перерывах между началом и окончанием работы, едва хватало, чтобы позаботиться об остав?ейся на ее руках женской половине семьи — Марусе, Нине, Любе, Па?е и трехлетнем Димке. Совсем немного оставалось на короткий сон. Закрывая глаза, она успевала подумать, что там, где ее мужчины, намного труднее. Но она не сердилась, если почтальон не задерживался у ее дома, даже, наоборот, думала, что, раз ничего нет, значит, все в порядке.

Когда при?ел треугольный конверт из-под Смоленска, она не сразу поняла, что почерк не мужнин. То, о чем скупо говорилось в письме, не имело никакого отно?ения к Дмитрию Гавриловичу, потому что его уже не было, а остались одни эти слова, с которыми нельзя согласиться и в которых не было правды: смерть не может быть правдой.

? после этого случая, когда почтальон как будто насильно и нарочно долго рылся в сумке и находил то, что предназначено для нее, она не могла справиться с нехоро?ими предчувствиями и просила соседку избавить ее от мук. Соседка вскрывала треугольник, закрывала лицо руками и выходила без слов.

Никогда не узнает она об ?ване, никогда не узнает о Федоре боль?е того, что в блиндаже при свете “летучей мы?и” на скорую руку, не отклоняясь от установленного образца, сообщал незнакомый лейтенант или стар?ина: “...Ва? сын пал смертью храбрых”.

Она рожала мужчин, а мужчины уходили, и вместо них приходили письма, написанные чужой рукой.

В сорок втором без руки вернулся Егор. В сорок пятом восемь месяцев лежал в военном госпитале Петр.

Об этих, по мас?табам жестокой войны чуть ли не обыденных событиях, она узнавала тоже из писем, и по-прежнему больно сжималось ее сердце. Сыновья, уходя, оставляют в матерях тревогу, которая не ослабевает ни на один день. Мать дважды особенно остро чувствует близость сына: когда сын рождается и когда умирает. Но умирает он один и на далекой чужой земле, умирает, не думая о том, что вместо силы, отданной ему матерью двадцать лет назад, возвращает удесятеренную слабость.

? эта слабость не должна была победить ее, ведь она-то оставалась не одна, и ее силы нужны были не только ей.

Она умела бороться за жизнь. Жизнь никогда не баловала ее. Одиннадцать детей в семье — извечный знак крестьянской доли. Натруженные плечи, крупные некрасивые руки, усталость в ногах, никогда не проходящее желание выспаться — таким было ее детство. Труд въедался в биографию, как пот в кожу, и не было от него спа¬сения, потому что вне его, непомерного труда летом и зимой, была гибель. Без высоких слов, без глубинных размы?лений, труд был содержанием ее жизни, и она, поглощенная чередой нехитрых забот, не успевала даже задуматься, зачем она живет. За нее это делали руки: они знали свое дело, и это было ее жизнью.

...Когда в изодранных ?инелях, зав?ивев?ие, бородатые и злые мужики вернулись домой из окопов первой мировой войны и за ними явились непонятные молодые, быстрые на слово и дело люди в кожанках и так же быстро умчались, томимые своими идеалами, мелькнул слух, намек на что-то, чего она не могла понять: труд станет удовольствием. Чудные слова... Все равно, что сказать: удовольствие для сердца — биться. Сердце бьется, потому что оно сердце.

В 1922 году она и ее муж Дмитрий, только поженив?ись, еще не имея своих детей, взяли четверых сирот: Егора, Федору, Марусю, Па?у...

Голодное, холодное время.

В двадцать девятом году в селе Благодатном Петровского района началась коллективизация. Муж первым записался в колхоз «Красный пахарь».

— Голытьба,— ухмылялись зажиточные,— а нутко поглядим, каково вы на коровах напа?ете.

Пионеров новой жизни было немного, и все они вмещались в их хате, где на первых порах и устроилось правление колхоза, и ее муж стал председателем. Чадили махрой потолок, драли глотки до петухов, прикидывали, как обернуться луч?е, и все равно концы с концами не сходились. Люди жили ожидани¬ем радости и сами утвержда¬ли ее. Утверждали правду, добро, справедливость.

Дети болели, рвали ?таны, разбивали носы, тайком курили, проваливались в прорубь, снова болели, получали двойки и пятерки, и так все ?ло — дом и бригада, дом и бригада, утро, день, ночь...

? это было без перерыва, без передыху, неизбежно, как восходы и заходы солнца, и иначе у нее не получалось и не получилось бы, как не получилось бы у тысячи ее сверстников. Они не искали места в жизни. Жизнь выбрала их и поставила на то место, на каком они и стояли.

Такова жизнь Евдокии Архиповны Шкуро. Взятая в отдельности, сама по себе, она грустна, и у?ед?ие годы кажутся безвозвратно утраченными, но на самом деле они исполнены высокого назначения. Содержанием ее наполняет то, что так жили миллионы. Вместе они строили социализм.

Ока поверила в новый мир, потому что в старом ей действительно терять было нечего. Она интуитивно постигла суть будущей жизни и отдала свой бескорыстный труд, расточила себя в трудовом авансе потомству. Она отдавала себя, а взамен приобретала мозоли и уважение людей.

Восемьдесят лет Евдокии Архиповне.

Восемьдесят - это человеческий век.

«Было трудно, да ничего, жили. Жили дружно. У нас не было различия — свои дети, приемные. Все были свои и росли одинаково. Всех девчат я выучила и замуж выдала. ? ребят на ноги поставила».

Да, ребят она поставила на ноги. Тех, кто после войны подставил плечи под бремя надвигающихся, мирных забот. ? тех, чьи имена высечены на холодном камне.

В этом заключается важная тайна матери.

В мае 1945 года она сожгла похоронки.

Василий КРАСУЛЯ

1980 г.