МЫ РОДИЛИСЬ,
ЧТОБЫ БЫТЬ СВОБОДНЫМИ

Катю?а

← к списку статей

На пятый ли, десятый ли, тридцатый день война для людей превращалась в привычное, пусть и стра?ное, занятие. Каждый занимался предписанным ему делом. Но было еще одно, не?татное дело, которое объединяло всех, без которого не помогли бы ни дисциплина, ни храбрость, ни смекалка. Это любовь к человеку. В каждый миг, на каждом клочке живой земли. Бойцу, истекающему кровью, необходима чья-то доброта.

В отстрелянную гильзу 45-го калибра, как в вазу, вложен скромный букет из полевых цветов. Рома?ки стоят уже несколько дней и, когда особенно близко ухает вражеский снаряд, весь блиндаж, нары, светильник, стол, ваза вздрагивают.

— Вот Катю?а заболела, и цветы некому сменить...

«Про?у направить на фронт добровольцем...». ?з села Николаевского Краснодарского края полетело в Наркомат обороны письмо. Вчера?няя десятиклассница дождалась повестки. Курсы в ?коле млад?их авиаспециалистов.

«Прощай мечта о мединституте» (просилась на курсы медсестер). «Мы вас направим туда, где нужнее».

Так в 152-м истребительном авиаполку в мае 1942 года появилась Каральхан Чамокова.

В полку ее звали Катей.

Катю?ей.

Волоча сапожищи 42-го раз¬мера — когда еще складские службы приладятся к воюющим девчонкам!— по аэродрому топала миниатюрная девочка в гимнастерке.

— Разре?ите ва?у ручку!.. Она смеялась и протягивала маленькую ручку, казалось, насквозь пропитанную маслом, бензином, мазутом.

— Пожалуйста...

Боль?е всех преклонялись, перед Катиной ручкой механики. Они готовы были целовать ее. В сложном механизме самолета уйма узлов и точек, до которых могла добраться только ее крохотная ладо?ка. Она не делила: на? самолет — ва? самолет. Все самолеты были с красными звездочками. На?и. ? даже тогда, когда слезы набегали на ресницы, а кончики пальцев приклеивались к металлу на сорокаградусном морозе, когда механики не только просить не смели — глаз не могли поднять вопро?ающих, она приветливо улыбалась: «Давай, помогу, чего уж там…».

А потом оттирала черные пятна с рук, и под нажимом вето?и вместе с красителем сходили кусочки кожи.

В сорок четвертом полк посетили английские летчики. Все они уже дрались с фа?истами, многие имели награды, восхищались на?ими ребятами, а когда увидели в полку деву?ек - отказались верить. Деву?ки подве?ивали 25- и 50-килограммовые бомбы. Выни¬мали из кабины, чистили и снова затаскивали 44-килограммо¬вые пу?ки. А чего стоило загнать пружину в боек пу?ки! Разбирали и собирали, драили, чистили, смазывали... Делали обычную работу войны. Работу, которая волнами накатывалась на них изо дня в день, потому что самолеты делали в день три, пять, семь вылетов. В каждый вылет самолет должен идти, как новый...

Ночью, когда усталость двумя руками наваливалась на плечи, Катя ?ила, стирала. Она не стыдилась брать у летчиков руба?ки, гимнастерки. Сама предлагала помощь. Когда перебирались на другую точку, летчики в фюзеляж укладывали утюжки, тазики — «катино хозяйство». -

Самые необходимые медикаменты всегда были при ней. Часто, прежде чем идти в медсанбат, обращались к ней. «Медсестричка» — так еще звали ее. А в жаркий день, когда туго бывало с водой, Катя далеко в лесу находила родничок и таскала кув?ином холодную воду. Ребятам после боя...

Это была ее как бы вторая, неуставная жизнь.

«Чудная ты какая-то, покорливая. Ты что, нанялась?». В тот вечер Катя заплакала, оттого, что не могла понять подругу. Вот материальную часть она здорово понимала. Может быть, луч?е всех. Наверное, поэтому молодое пополнение, когда что неясно, обращалось к ней, и она терпеливо втолковывала: «Это боек... Это курок... Понял?». А здесь никак не поймет: какая прислуга? Ведь они все — как братья ей. Они должны видеть и знать, что не только там, вдалеке ждут их. Проворные, заботливые женские руки, ласковые глаза и здесь, на фронте, находят их, защитников. Сейчас она ему улыбнулась, и он счастливо смеется. А через полчаса его самолет оторвется от кромки земли. Еще сколько секунд будет слы?но его, а потом останется только одно: смотреть в пустое небо и молить: «Верни его». Он, не она, уходит в неизвестность, так как же не любить его, как не сделать всего, что в ее силах?

А небо неохотно отдавало ребят. В суровом молчании застыли возвратив?иеся из боя летчики. Шепотом спра?ивали не фамилию, а номер. «Кто?» «Семнадцатый».

Катя выбегала из этой невыносимой ти?ины, напоминав?ей о жутком одиночестве

смерти, падала лицом в поду?ку. В ее чистых слезах выливалось горе всех ждущих матерей, жен, сестер.

Погиб?им летчикам приходили опоздав?ие письма. Где-то в пути были и их слова: «Здравствуйте, у меня все в порядке», став?ие неумы?ленной жестокой неправдой. ? часто вместо скупого командирского: «Пал смертью храбрых», родственники читали взволнованный рассказ о замечательном подвиге их сына, мужа, отца, брата. Ей отвечали. Катя, сама не получав?ая из дому вестей почти два года, измучив?аяся от неизвестности, переживала радости и горе чужих людей и в ответ находила добрые, уте?ительные слова.

То сме?ливая, то задумчивая девчонка не претендовала на роль исповедника, умудренного уте?ителя. Она им не была. Просто она всегда была там, где не ладилось, и молча брала на себя часть чужого труда. ? сразу становилось ясно, что можно выдержать, можно верить. Она была такой же, как и все: советская девчонка, верящая в победу, но кроме этого, еще было известно, что такой она останется и в самую опасную минуту.

Тень смерти, во время войны упав?ая на отно?ения между людьми и часто искажав?ая их, нисколько не повлияла на Катин характер.

Кате верили. ? самым луч?им ответом на вопрос, как быть в сложных человеческих ситуациях, были не ее умные или проницательные слова, а каждодневная ее жизнь.

Война почти все время кого-то отнимала. ? только иногда возвращала, и эти редкие мгновения возвращения ослепи¬тельной вспы?кой озаряли сегодня?ний день. ? учили: люби, цени друга сегодня.

Она стояла на посту. А через поле, спотыкаясь и ?атаясь, ?ел человек. Человек ?ел, Катя смотрела. Подозревая что-то, она смотрела, а в памяти проявлялись строки Устава, как должен вести себя часовой. Но она сделала совсем противоположное: бросила винтовку и по кочкам и колдобинам кинулась навстречу человеку. На бегу, она рвала воротник, потому что крик не умещался в стиснутом воротничком горле. Она сбросила пилотку, волосы разметались и падали на глаза, но она все равно уже ничего не видела, все расплывалось... «Моисеев, Ми?ка косолапый, родненький, живой!..».

Моисеева, неделю назад сбитого, уже похоронили. ? вот он, ни живой, ни мертвый, и тащит за собой пара?ют...

Жизнь, загнанная в окопы, стянутая ремнями, сжатая жестоким распорядком, продолжалась. Никто не предсказал бы ее продолжительность. Каждый миг мог быть последним. Люди старались прожить так, чтобы вместить в этот миг все. Кто-то торопился взять боль?е, глубже вздохнуть, как будто все это унесе?ь с собой. Другие торопились оставить боль?е после себя, чтобы перечеркнутая солдатским холмиком их жизнь как-то продолжилась в другом.

Живая, неугомонная, она влетела в блиндаж и с порога Толику, пробующему гармонь: «А ну, черкесскую!». Ласковая — «Не грусти, Сережа, я тебе сейчас адыгейскую песню спою». Словно двужильная — когда болезнь свалила почти всех девчат, она сутками не вылезала из нарядов и караулов. Обворожительная — «Катю?а, по тебе уже и соседний полк вздыхает»... Носилась эта кнопочка от самолета к самолету, все знала, все подмечала, все успевала — и посмеяться, и уте?ить, и поплакать.

Пятилетний Коля Гончаренко прибился к части на Украине. Был март, был тающий снег, были босые ступни пацана.

Когда Катя усадила его в корыто, ужаснулась: чистый цыпленок. Худенький, синенький. Ночью ?ила ему теплые ?тани?ки. ?з ватного чехла справила ноговицы.

Мальчи?ка метался во сне: «Катэринка, не бросай меня...».

Не сдерживаясь, по-бабьи, когда никто не видит, оплакала гибель неведомых ей Колиных родителей и твердо ре?ила усыновить мальчика.

Поме?ал случай. Коля серьезно заболел, а часть ?ла даль?е. Полковой доктор уговорил Катю «уступить» мальчи?ку. Он уже писал в Москву, и жена просила взять его к себе.

Катя согласилась, спокойная за судьбу Коли.

? снова тяжкий труд войны. Были разваливающиеся в воздухе кресты «мессер?миттов». Были удобренные человеческим пеплом поля в Германии. Был освобожденный концлагерь и встреча с быв?им комполка Мерку?евым, вырванным из крематория советскими воинами. Были ар?инные буквы на рейхстаге: «Мы при?ли...». Был черкесский танец на блестящем паркете. Была подлая смерть, приходив?ая к луч?им друзьям в уже став?ие мирными дни...

Летчики собрали деньги: «Катя, ты даже не представляе?ь, кем ты была для нас. Не обижайся, возьми деньги. У вас дома боль?ая семья...».

На прощальный вечер деву?ки нарядились во все трофейное. Роско?ные платья, косметика, прически.

— Отставить! — сказал командир. — Вы нам такие, как есть, милее...

Пилотка, из-под которой выбивается прядка волос. Гимнастерка, схваченная скрипящим поясом. Сапоги, которые гремят при ходьбе.

Такими они и останутся в памяти веков.

Деву?ки мая сорок пятого.

Победительницы.

Василий Красуля.

Майкоп,1977 г.