МЫ РОДИЛИСЬ,
ЧТОБЫ БЫТЬ СВОБОДНЫМИ

Сестричка

← к списку статей

«? почему, не знаю, слезы приходят светлые ко мне».

Дважды особенно остро мне при?лось пережить то, о чем прежде много читал: нескрываемые слезы ду?евного потрясения. Я был невольным, а может быть, наоборот, сознательным виновником этого. К этому принуждали обстоятельства моей профессии.

На встрече ветеранов казачьей армии я свел двух женщин, двух быв?их фронтовых подруг, не зная, что они считали друг друга погиб?ими, потому что имели на это докумен¬тальные подтверждения. Война пытается убить в человеке не только сердце, но и память, и для этого использует любые средства, даже грамматические о?ибки в официальных донесениях. Эта встреча была моментом счастья, истинного человеческого счастья, которое проявилось со слезами облегчения и надежды.

В какой-то очень откроенный и обнаженный миг мне показалось, что я посторонний и совер?енно ли?ний. Хотя это было не так. Никого из моих ровесников не было в июне сорок первого, феврале сорок второго, августе сорок третьего, мае сорок пятого. Но в любом из нас живет каждый из 1 418 дней и ночей войны. Поэтому мы родные и в счастье и несчастье, и хотим и должны знать и помнить.

Екатерина Григорьевна Осипова сегодня работает стар?ей медсестрой курортного поликлинического объединения. Ей было семнадцать лет, когда в этом здании располагался госпиталь, и она была медсестрой.

Екатерине Григорьевна вспоминает. То, что она видела и пережила, не вмещается в слова, и она отворачивается, и я снова чувствую себя виновным...

- Я никогда не думала, что стану медиком. Мечтала о юридическом. Первый э?елон с ранеными при?ел в Кисловодск в солнечный день. Я жила на Минутке и при?ла на станцию. При?ли многие. Увидела я их, раненых, - кто сам брел, кого под руки вели, но боль?е было таких, кого несли... Рядом со мной женщина стояла, закрыла лицо руками и тихо несколько раз повторила: «Боже мой, боже мой, какое горе». У?¬ла я, а э?елон этот у меня перед глазами, ни о чем другом не думаю. А их каждый день по пять-?есть приходило с фронта. Так я и начала учиться в медицинском училище. Днем в училище, а вечером в госпитале, вечерняя санитарка.

А через год стала медсестрой, и уже была в госпитале днем и ночью, а случалось, что по неделям не приходила домой, ночевала здесь же, в маленькой комнатке. Ходить домой мне было далеко, и пока я добиралась, совсем немного на отдых оставалось.

Было у меня 204 раненых. Первый раз я просто обо?ла их всех и посмотрела каждому в лицо. ? никого не запомнила, а на это у?ло боль?е часа. Одного только запомнила, да так, что уже никогда не забуду. Он оказался моим самым первым раненым. Было у него 17 ран: куда пальцем ни тронь — везде боль. Раздели мы его, а у него ребра выломаны, и я увиде¬ла сердце. Вздрагивающая пленка из крови и мы?ц, а под этим месивом обнажалось сердце; ему не хватало места и оно как будто выпрыгивало из умирающего тела.

А потом врач дал назначение на каждого больного, и я села в уголке, чтобы никто меня не видел, и расплакалась. Назначение было написано на газетных листах, между строчками, Я сразу ничего не разобрала. Поплакала, поплакала и за дело. Тогда долго думать о себе нельзя было.

Палат было много, наверное, тридцать, коридор узкий, длинный, и чтобы поспеть везде, приходилось все бегом. Ночью стра?но было. Темно, только в кон¬це коридора чуть-чуть видно фитилек коптилочки, и ты по коридору топае?ь: бух, бух. Скорее бы вбежать в палату. Так до двенадцати ночи, а когда и до двух, все бегом, пока не успокоятся, не уснут. Становится тихо, и уже не слы?но голосов: сестричка... Тогда иде?ь к самым тяжелым, о ком знае?ь, что он все равно не спит... Чтобы это понять, слов не надо - по ранению видно, какая боль. Были ребята, которые молча переносили мучения: бледный, глаза зажмурит, веки вздрагивают, и ни звука. Мы знали, каково им, и особенно любили таких. Другие кричали, проклинали нас, когда на перевязке причини?ь боль. А были и такие, кто боль?е притворялся, визжал, хотя мог бы и потерпеть. Такие и говорили: «Вот мы, на фронте...». Неприятные люди.

А уж когда совсем стихало, тогда брались письма писать на фронт. Многие бойцы, которые после выздоровления возвращались на передовую, писали нам. Я каждый день получала по пять-?есть «треугольникчков». Расправи?ь листок, прочитае?ь: «Прощай, сестричка, завтра иду в бой...» - и сердце сжимается.

Самое трудное было - писать родным и близким тех, кого мы похоронили здесь. Холмик земли, столбик, звездочка — здесь он навсегда, а где-то ждут от него весточки, радуются: раз в госпитале, значит, уже хоро?о - жив. Со смертью мы встречались часто, наверное, как и бойцы на фронте. Да была разница. Здесь не было ни бомб, ни пуль. На нас надеялись. Шепчет солдат: «Сестричка, жить хочу», - а в глазах - не выживет. Однажды умерли сразу двое. Ночью во?ла я в палату, коптилка в руке, а они, так уж вы?ло, ряды?ком, на соседних кроватях. Один слева от меня, а другой справа. ? один взялся рукой: «Умираю, сестра...». ? вижу, голова на поду?ку упала, а руку мою не выпускает. Попробовала вырвать, не могу, как железом схватило. ? другой руки протягивает, в бреду бормочет что-то. Я одна, темно, крикнуть не могу, Так и упала в обморок. Когда при?ла в себя, их уже нет.

Мы старались не жалеть себя. Никто и не думал, выживет или не выживет, стоит или не стоит мучиться с ним. Делали все, что могли. На? хирург Анастасия ?льинична Шерстнева часто брала меня ассистировать, а если уж сложные операции, то почему-то только меня. Я же просто старалась все побыстрее делать, что она говорила.

В тот раз принесли очень тяжелого. У него началась газовая гангрена, редко кто выживал. Он все время был в сознании и говорил: «Доктор, спасите мою жизнь, у меня трое детей». Он плакал. Я старалась не глядеть на его лицо, да ничего не получалось, и я плакала вместе с ним. Анастасия ?льинична сердилась: «Спрячь нюни!» А потом она вскрикнула: «Нужна кровь».

Было около четырех утра, на этаже из людей оставалось всего ли?ь двое живых — мы, и один умирающий. Заглянули в его карточку и оказалось, что у него четвертая группа крови. Ему подойдет любая. Тогда я разорвала до локтя халат, у меня была вторая группа, а Анастасия ?льинична не могла этого сделать, все-таки она вела операцию, и ей нужны были обе руки, а я могла обойтись и одной. Оставалось во мне в то время всего-то сорок пять килограммов веса, а в нем оставалось жизни на несколько минут, и нужно было успеть. Мы торопились. Анастасия ?льинична ввела мне иглу в вену левой руки, и мы начали прямое переливание, а правой я подавала инструмент.

В глазах потемнело, стало жарко и не хватало воздуха. Я испугалась, что упаду и все пропадет, но это про?ло. Мы быстро работали, и я даже не могла присесть, потому что тогда не могла бы достать рукой до инструмента. Анастасия ?льинична сердилась и кричала: «Быстрее, ?евелись...». А он все-таки умер. Вот тогда-то мы и разревелись. Сели друг против дружки, она положила мне на плечи руки, даже перчатки резиновые не сняла, а они все в крови, обняла меня и сделалась с нами настоящая истерика.

Но одного я не отдала. Привезли его, сгорев?его в самолете, от него оставалось одно лицо, а что было остальное, стра?но сказать, Когда его пробовали перевязать, он терял сознание. Подвесили мы его на простынях, и три месяца он так у нас и провисел между жизнью и смертью.

Каждую свободную минуту я бежала к Са?е. В первые недели надежд почти никаких не было, и держался он в жизни каким-то чудом. Но я только об одном думала: «Выхо¬жу». Домой не ходила и спала около него, кормила его с ложечки.

А через три месяца соорудили мы ему специальную колясочку и вывезли из палаты, и он увидел людей. Это был мой самый счастливый день в жизни. Один ли?ь день Победы был счастливее.

Но это был действительно день, какого никогда в жизни боль?е не было.

Все выбегали на улицу, раненые, кто поздоровее, влезали на госпитальные заборы и размахивали руками, из палат выносили даже безнадежных больных; они это знали и все равно поднимали вверх забинтованные культи и ?ептали: мы победили...

А сколько до этого мы перестирали и перегладили бинтов - даже домой брали, целый ворох, чтобы пока отдыхае?ь, выстирать. Работа была всегда, она не искала нас, мы сами были готовы ко всему. Приходилось и раненых на руках с вокзала до госпиталя переносить. Если рядом не оказывалось нянечки или санитарки, медсестра сама и утку выносила, и мыла, и полы вытирала, а раненых раздевала и обмывала. Тут не было разделения на мои и твои обязанности.

? все это было с нами, с людьми. Трудно поверить, что все это было. Мне это сейчас снится. Тогда снов не было — только глаза закрыл, и уж кто-то в бок толкает. Так иногда и кажется, что это был какой-то жуткий сон. Нет, не сон. Мой отец и ?естеро его братьев остались на войне...

Василий Красуля.

1981 г.