МЫ РОДИЛИСЬ,
ЧТОБЫ БЫТЬ СВОБОДНЫМИ

В.Мерцалов. К Ленину - без Ленина?

← к списку статей

Вначале М. Захаров в программе "Взгляд", а затем Ю. Карякин с трибуны Съезда Советов на всю страну сказали о том, что, по их мнению, следовало бы перезахоронить тело Ленина... Предложение это вызвало чрезвычайный, в некотором смысле - учитывая деликатность поднятой темы - даже неприличный переполох. Несколько участников апрельского Пленума ЦК, похоже, усмотрели в нем попытку подрыва уже даже не устоев, а той коренной почвы, на которой эти устои держатся. ? немедленно тревога Пленума была разнесена газетами по стране. Если верить слухам, за пропуск в эфир (в прямой, заметим, эфир!) этого предложения был даже снят со своего поста председатель Гостелерадио.

Конечно, понять причину панической реакции на него несложно.

В свое время представление о незыблемости социализма у миллионов людей находила выражение в мысли: "Сталин в Кремле". Сегодня оно, пожалуй, воплощается в мысли: "Ленин в Мавзолее". Для многих не имя Ленина, не дело его, а именно его тело, пока оно покоится на Красной площади, служит символом реальности того особенного жизненного строя, в котором протекает существование каждого из нас, а значит, в какой-то мере и символом реальности собственного существования. Символы же не допускают ни захоронения, ни перезахоронения. Перенести тело Ленина - значит совер?ить кощунство не над Лениным, а над этим общенародным символом.

Понятия "Ленин" и "социализм" для нас неразделимы. Поэтому предложение похоронить тело Ленина в земле воспринимается нами едва ли не как предложение похоронить социализм. Отсюда - столь эмоциональная, неуместно ?умная реакция.

А что будет с Мавзолеем? Ведь ясно, что в общественном сознании, а вернее в общественном подсознании изъятие тела Ленина из Мавзолея равносильно устранению бога из храма, разру?ение еще одного и, может быть, самого великого в на?ей истории святилища. Мы сравняли с землей столько храмов и монастырей, что сегодня, во искупление, готовы руками подпереть всякую покосив?уюся деревен¬скую церкву?ку. Так найдется ли у нас столько дерзости, чтобы развалить еще и этот храм? Не ляжет ли это тяжелей?им грехом на на?у совесть, чем даже разру?ение храма Христа Спасителя?

По первому чувству, об этом и спра?ивать не следовало бы. Однако вопрос задан, и хотим мы того, или нет, от ответа на него уже не уклониться.

Сильней?им доводом Захарова и Карякина является обращение к яс¬но выраженной воле самого Ленина. Он завещал похоронить себя рядом с матерью, Марией Александровной, на Волковском кладбище в Петрограде (где - и это тоже не следует забывать - похоронена и млад?ая сестра Ленина, Ольга ?ьинична, к которой в юности Владимир ?льич был особенно привязан). Несомненно, что это не случайная просьба Ленина. Глубокую и почтительную любовь к матери он пронес сквозь всю жизнь. Вспомним: известие о ее смерти застало его в эмиграции (1916 г.). В первый же день по возвращении в Россию, 4 апреля 1917 г., он, отодвинув все остальные, самые горячие свои дела, при?ел на ее могилу. Так вправе ли мы пренебречь этой волей и властью социалистического государства увековечить посмертную разлуку сына с матерью, силою государства самодержавного так долго оставав?иеся разлученными при жизни?

Мы знаем, что партия Сталина не посчиталась с политическим завещанием Ленина. Вместе с его смертью было омертвлено и похоронено последнее, может быть, главное дело его политической жизни - НЭП. ? разве не чувствуется мрачной символики в том, что именно тогда, в 1930 г., сооружением гранитно-мраморно-порфирного склепа, было окончательно отказано в исполнении и его последней человеческой воли?

Всю жизнь боров?ийся с идолами и суевериями - и религиозными, и политическими, и философскими, и всех прочих родов,- он сам - телесно, во плоти! - стал идолом, предметом суеверного поклонения. Терпимо ли это для нас, клянущихся все же в верности, а не в измене его наследию?

Он многое оставил нам, причем, многое такое, чем нам еще только предстоит воспользоваться. ? мы, добровольно и искренне подчиняясь традиции, приносим свою благодарность его памяти. Но в чем, помимо ритуальных слов, эта благодарность выражается? Чем на самом деле воздаем мы ему? Бесчисленными памятниками, помпезной гробницей? Но ведь это нужно нам, только нам самим, не ему! Точнее, этим мы удовлетворяем собственное свое религиозно-политическое чувство, привитое и взращенное в нас усатым садовником – то самое чувство, от которого мы жаждем теперь избавиться. А что же - ему? На?е безразличие к его последней просьбе?

Того, чем мы платим ему, он не просил и не хотел. А в том, в чем мы сочли бы безнравственным, бесчеловечным отказать любому человеку, с чем не примирились бы, если бы это как-то касалось нас самих - в этом мы ему безоговорочно отказываем.

Труднее всего, наверное, все же понять, что речь идет, в сущно¬сти, не о смелом предложении двух на?их современников, а о воле, о желании, о просьбе самого Ленина. Это не новое предложение - вся новизна его ли?ь в том, что оно напоминает нам ту ленинскую прось¬бу, к которой мы 65 лет оставались глухи.

Так как же нам теперь быть? Совер?ить дл еще одну операцию на собственной истории или оставить все как было - пусть, дескать, раз¬бирается потомки? Но уже и сейчас все обстоит не так, "как было". А откладывать ре?ение - ли?ь затруднять его.

В конце концов, из чего же приходится выбирать? Если вдуматься, то становится ясно - из двух традиций: политической (со временем и под воздействием вну?ения приобрет?ей видимость гражданской и патриотической), с одной стороны, и просто человеческой - с другой. А ведь подобный выбор нам уже не раз приходилось делать в про?лом, и теперь мы с раскаянием сознаем губительность на?его традиционного пренебрежения человеческим ре?ением. Обратимся же к на?ему горькому опыту, и уж коль скоро вы?ло так, что эти традиции столкнулись и впредь следовать им обеим делается невозможно, попробуем в нем найти ответ. В. Мерцалов.