МЫ РОДИЛИСЬ,
ЧТОБЫ БЫТЬ СВОБОДНЫМИ

Виктор Мерцалов. Блеск и нищета бюрократии

← к списку статей

Бюрократия является сегодня едва ли не главной ми?енью общественной критики. ? по мере того, как все яснее становится пагубность господствовав?его в прежние времена бюрократического подхода к ре?ению хозяйственных и социальных проблем, в общественном сознании распространяется и крепнет убеждение: проиграть сражение с бюрократом и в этот раз мы позволить себе не можем. Если прежде мы готовы были заблуждаться на этот счет и полагать, что, уступая ему, мы теряем ли?ь в каких-то правах, то теперь растет понимание того, что в действительности каждая победа бюрократа означает для нас потерю несоизмеримо боль?его — земли и хлеба, культуры и истории, совести и надежды. Мы проигрываем ему не только экономику и демократию, но свое про?лое и будущее, своих детей и предков, самих себя, свои ду?и — проигрываем все! ? боль?е, чем проиграно, мы, чтобы не потерять остатков уважения к себе, отдать ему уже не вправе. Мы понимаем, что иначе невозможно осуществить перестройку, ибо победа перестройки - это, прежде всего победа общества над бюрократом. ? если перестройка не может не победить — а она действительно не может не победить, ибо ей объективно нет альтернативы, — то неизбежно и поражение бюрократа. А что же сам бюрократ? Как он себя чувствует в этой ситуации, как готовится к своему последнему часу? Да никак не готовится! Он великолепно приспособился к новым обстоятельствам, спокойно и уверенно смотрит в будущее и во всех отно?ениях настолько благополучен, насколько дай бог быть когда-нибудь его обличителям. Никакой глагол его не жжет, никакой приговор не пугает. А что касается «переполнив?ейся ча?и общественного терпения», к которой столь энергично стараются привлечь его внимание публицисты, то он флегматично пьет ее, становясь еще более энергичным и ре?ительным в намерении и впредь заниматься «дальней?им совер?енствованием» своей деятельности. Чем объяснить такое разительное несоответствие между размахом и страстностью антибюрократической борьбы и ее ничтожными практическими результатами? В чем секрет поразительной живучести бюрократа? Давайте-ка на время оставим борьбу с ним (благо продолжать ее так, как это мы делали до сих пор, — только себя изнурять) и ответим на простой вопрос: насколько серьезно на?е намерение уничтожить бюрократа? Допустим, что нам удалось каким-то образом выдворить всех бюрократов за пределы общества. Но ведь от этого не исчезли бы те проблемы, которые мы сегодня не можем ре?ить без их помощи. К кому же мы обратились бы с этими проблемами? Если бы действительно опустели кабинеты, закрылись сотни «контор», тысячи разнокалиберных «бюро», столь горячо поносимых сегодня нами, кто бы тогда принял нас, выслу?ал, ответил, разре?ил, запретил, выписал, оформил, начислил, зарегистрировал?.. Бюрократы — это те винтики, которыми свинчена воедино вся общественная конструкция. Стоит только их изъять — «прервется связь вещей», общество рассыплется на множество человеческих частностей. Тут одно из двух: либо мы не осознаем губительности этой цели для нас самих, либо сознаем, но боремся за нее, так сказать, чтобы облегчить ду?у, не всерьез. Со своей стороны бюрократ не хуже нас сознает, что может означать для нас его поражение. Это мы не хотим понять, но он-то отлично понимает, что в действительности не мы нужны ему, а он — нам. Что это мы без него не можем обойтись, а не он без нас. ? это сознание дает ему уверенность в незыблемости своего положения. Сама на?а борьба с ним питает эту уверенность! Ведь если бы не на?а зависимость от него, нам незачем было бы с ним бороться. Мы могли бы просто игнорировать его, отстраниться, жить так, как будто его и нет вовсе. Так, как живет, игнорируя нас, он. Поэтому его и не стра?ит на?а агрессивность. Более того, он даже великоду?но готов посочувствовать на?им заведомо бесплодным усилиям, поддержать нас, в случае затруднения подсказать реплику - ведь он первый мастер «идейно выдержанных» протокольных формулировок, а то и выступить на на?ей стороне с каким-нибудь «бескомпромиссным разоблачением». Сохраняя внутреннюю невозмутимость и никогда публично не отвечая нам в той же неуважительной форме, в какой мы адресуемся к нему, он обычно не упускает случая по-отечески похвалить нас за на?у «социальную активность», «гражданскую зрелость» и т. п. ? следует отметить — похвалы его нам льстят, мы рады принять их и, принимая как нечто вполне заслуженное, мы, как ни странно, испытываем при этом нечто вроде чувства хоро?о исполненного долга. ?так, бюрократ связан с нами и одновременно защищен от нас на?ими собственными интересами. А поэтому не приходится удивляться бесполезности на?ей с ним борьбы. «Да кто же сказал, что призыв к уничтожению бюрократа надо принимать так прямолинейно? — может возразить читатель. — Тут явная путаница!» Верно, и происходит она от смещения двух совер?енно разных определений: бюрократ и бюрократизм. Это отнюдь не одно и то же. Сам по себе бюрократ является фигурой в социальном отно?ении нейтральной. Он равным образом может служить источником как общественного блага, так и зла. ? мы, конечно, не собираемся ли?ать себя тех благ, которые он приносит своей деятельностью. Однако со злом, обозначаемым понятие «бюрократизм», у нас нет никаких поводов мириться. Оно-то, а вовсе не бюрократ, как социальный персонаж, и подлежит уничтожению. Это примечательное уточнение. ? если мы согласимся признать его справедливым, то нам следовало бы внести существенные коррективы в практику на?ей борьбы с бюрократом. Так, вместо того, чтобы добиваться сокращения численности бюрократического аппарата, мы должны были бы сконцентрировать свои усилия на перевоспитании» его. Но, к сожалению, и такое уточнение мало чем может нас обнадежить. В самом деле, мы называем бюрократизмом возмущающую нас манеру бюрократа предпочитать бумагу - человеку, инструкцию - живой ситуации, смысл приказа — здравому смыслу. Но что представляют собой эти проявления бюрократизма, как не обратную сторону приветствуемых нами достоинств бюрократа: его объективности, исполнительности, беспристрастности, пунктуальности и т. д? Представьте, что каким-то образом мы сумели вылечить бюрократа от бюрократизма. То есть сумели добиться, чтобы человека он ставил вы?е бумаги, живую ситуацию — вы?е инструкции, здравый смысл — вы?е смысла приказа. К чему бы это привело? Ответить несложно: к воцарению в обществе анархии, произвола, непредсказуемости. К торжеству бюрократического волюнтаризма. Так можно ли, учитывая это, признать разумным на?е желание изжить бюрократизм? Не той ли оно фаль?ивой природы, что и намерение искоренить бюрократа? Допустим, однако, что мы ре?имся подвергнуть общество риску дезорганизации, ли?ь бы только одолеть бюрократа. Но достижима ли вообще эта цель, хотя бы даже и такой ценой? Разве не является бюрократизм естественной формой человеческого поведения в тех условиях, в которых находится бюрократ? Поставьте себя на его место. Вообразите, что к вам обращается совер?енно посторонний человек и просит оказать ему услугу. Отвлекает вас от ва?их дел. К тому же выказывает нетерпение и недовольство вами. Как вы к этому отнесетесь? Заметьте: бюрократ ничего не просит у вас. Это вы просите у него. Вы так и именуетесь: проситель. Но с какой стати он должен выполнять ва?и просьбы? «Что его вынуждает меня везти? — спра?ивает М. Жванецкий, имея в виду таксиста. - Если бы он меня просил! Это же я его, ее, их про?у: отвезите, отпустите, продайте». Ответьте, подпи?ите, заверьте, разре?ите, поставьте, включите, проведите, хотя бы взгляните,— просите вы бюрократа. Но вот, допустим, он выполнил ва?у просьбу. Что же? Чем вы вознаграждаете его? Всегда - ничем! (?сключений из этого правила мы еще коснемся). Так почему вы должны интересовать его? Какой ему прок от внимания к ва?им заботам? Стали бы вы сами выполнять просьбы кого-либо, кто расплачивался бы с вами тем же равноду?ием, каким вы всегда платите бюрократу за его внимание к вам? Его к вам отно?ение — это ли?ь зеркальное отражение ва?его отно?ения к нему. То, что мы называем бюрократизмом, — это, повторим, естественная человеческая реакция на условия, в которые поставлен бюрократ. Он ведет себя так не потому, что он бюрократ, а потому, что он человек — такой же человек, как любой из нас. Только на фоне на?их нужд его поведение выглядит отталкивающим. Но стоит взглянуть на него беспристрастно, как оно предстанет не уродливым порождением бюрократической мизантропии, а простым (нередко — деликатным) и естественным человеческим безразличием. «Но как же служебный долг? - вновь может спросить читатель. — Ведь эти «естественные проявления» несовместимы с добросовестным исполнением им своих обязанностей! За их исполнение он получает зарплату!» На этот вопрос ответить особенно легко. Долг бюрократа — в исполнении приказаний начальника. Обратим на это внимание: начальника, а не посетителя, приказаний, а не просьб. За исполнение именно этого долга он и получает деньги. То есть в отличие, скажем, от работника материального производства он получает их не за конечный результат своего труда, а только за то, что делает свое дело, как положено, как велено, как должно. ?сполненный долг — это единственный товар, который кормит бюрократа. Поэтому не исполнять его он просто не способен. А значит, пытаться излечить бюрократа от бюрократизма - так же наивно, как полагать, что можно вывести, скажем, породу коров, которые давали бы ли?ь молоко, не производя параллельно навоза. Так что же, прекратить борьбу? Смириться с тем унижением, которому нас ежечасно подвергает бюрократ? Забыть о тех миллиардах рублей — заработанных нами рублей, - которые он пускает на ветер, о том огромном труде — на?ем, а не его труде, — который под его бестолковым управлением растрачивается на производство ненужных вещей? Позволить ему и впредь «покорять» природу так, как это только он умеет, то есть губить реки, сводить леса, отравлять воздух — на?и реки, леса, на? воздух, — превращать су?у в моря, а моря — в лужи? ? с той же бесцеремонностью распоряжаться на?ей культурой? Смириться со всем этим? Нам это уже просто не по средствам! Смирение означает неминуемое общественное разорение (во всех смыслах этого слова). Так где же выход? Приходилось ли вам когда-нибудь давать взятку бюрократу? Впрочем, не обязательно иметь личный опыт, чтобы знать, сколь чудотворным образом влияет она на его поведение. Куда девается его вялость, «занятость», «бессилие», его высокомерие, властность и чванливость! Как скоро и легко оказываются разре?имы с ее помощью все проблемы! Если оценить ее эффект, то можно заключить, что и взятка оказывает на бюрократа именно то действие которого мы и хотели бы добиться: она искореняет его бюрократизм. ? только благодаря тому, что ставит бюрократа в материальную зависимость от того, кто ее дает. Нас отделяет от бюрократа не то что он включен в иную социальную структуру, нежели мы его посетители, но то, что представители бюрократической структуры не связаны с нами никакими материальными, денежными отно?ениями. Материальная независимость бюрократа от нас ставит нас самих вне круга интересов бюрократа. Создается же эта независимость системой должностных ставок и окладов, принятой в качестве способа вознаграждения бюрократического труда. Сказанное, конечно, не следует понимать как призыв к замене системы окладов системой взяток. Не следует хотя бы потому, что... между ними нетрудно заметить черты глубокого родства. - В самом деле, взятка - это незаконное вознаграждение за совер?ение действий, связанных с удовлетворением интересов дающего. Само по себе вознаграждение за реальную помощь не может вызывать возражений. Преступной взятку делает то обстоятельство, что оплачиваемые ею услуги носят избирательный характер и не ограничиваются соблюдением интересов других людей. Но разве принятый способ оплаты труда бюрократа в виде определенного оклада не страдает тем же пороком? Разве он, в иной, конечно, форме, нежели взятка, не толкает бюрократа к действиям, противоречащим «интересам других людей», а, в конечном счете - интересам всего общества? Взятка — источник незаслуженного, незаработанного дохода. Но можно ли считать заработанным законный доход бюрократа? Ведь оклад назначается ему до того, как он совер?ит конкретный труд. Бюрократа именно то и отличает, что он не деньги получает за труд, но труд совер?ает за деньги — причем труд, спло?ь и рядом наносящий вред обществу. Словом, если подумать, то оказывается, что не так-то просто указать преимущества (с точки зрения интересов общества) «законного» способа вознаграждения бюрократа перед «незаконным». Взятка и оклад — это две стороны одного порядка вещей. ? нелепо стараться изжить одну, сохраняя другую. Перевоспитание общества, повы?ение сознания людей до уровня, на котором они категорически отказались бы давать взятки, — задача столь же невыполнимая, как и перевоспитание самого бюрократа, пока оклад страхует его материальную независимость от своего труда, а стало быть, ставит других людей в униженное положение просителей. Дача взятки — это, по сути, стихийная и болезненная форма реализации здорового желания овладеть наиболее действенным — материальным — средством контроля над бюрократом. Средства идеологические, опирающиеся на представления о долге, обязанности, честности и т. д., как показала жизнь, не могут защитить на?их интересов. Поэтому у нас нет другого выхода, кроме как овладеть рычагами, управляющими вознаграждение бюрократа. Нетрудно понять, что, добив?ись этой цели, мы уничтожили бы и бюрократизм, и самого бюрократа. Вместо него мы получили бы чиновника, профессионально исполняющего определенные общественные функции и вознаграждаемого обществом сообразно полезному результату его деятельности. Подчеркнем важней?ее обстоятельство: овладев источником материальных благ чиновника, мы перестанем наконец быть просителями. Мы выступим в роли покупателей его услуг, а он — в роли их продавца. ? если никаких других средств к жизни у него не останется, ему волей - неволей придется побеспокоиться о том, чтобы его «товар» пользовался спросом. Чиновник, в отличие от бюрократа, — это человек, чье место в обществе определяется не структурой разделения власти, а структурой разделения труда. Его труд должен оцениваться и оплачиваться по результату. А поскольку такую оценку ему может дать только потребитель, постольку только потребитель и должен оплачивать его. В этом случае личный интерес чиновника окажется гарантией соблюдения общественных интересов. А личный интерес — это, как известно, самая надежная гарантия. Но как же быть с опасностью бюрократического волюнтаризма, произвола, о которой говорилось вы?е? Ведь если бюрократ будет заинтересован в полном удовлетворении претензий каждого просителя, он, чего доброго, в погоне за гонораром вообще перестанет считаться с законом и порядком. Как раз наоборот! Это пока его вниманием пользуются ли?ь отдельные лица, пока интересы всех ему безразличны, он легко пренебрегает общими правилами, защищающими эти интересы. Но, если он окажется в зависимости от каждого просителя, он именно в своих личных интересах вынужден будет придерживаться общих правил. Стремясь заработать как можно боль?е, он не станет рисковать самим источником своих доходов — своим местом, своей профессиональной репутацией. ? хотя наверняка из этого правила будут исключения, но это будут именно исключения (в отличие от ныне?ней ситуации, в которой исключением является скорее само правило). Сегодня, воюя с бюрократами, мы в очередной раз отдаем ре?ение на усмотрение самой бюрократической системы. Мы вновь по привычке возлагаем надежды на какие-то постановления, приказы, циркуляры, и ждем, когда во исполнение их бюрократическая система сама себя сократит. Нимало не веря ее благим заверениям, мы, кажется, еще мень?е доверяем самим себе, своим способностям ре?ить, сколько, на каких местах и каких именно чиновников нам надо. Однако иного способа, кроме как самим ре?ить этот вопрос, у нас просто нет. В круг задач, ре?аемых административной системой, задача такого рода не входит и принципиально входить не может. Единственное, на что способна административная система и что она чрезвычайно успе?но делает, — это создавать данную проблему. Мы же, вопреки всякой логике, перекладываем на нее свое дело и требуем, чтобы она с ним успе?но справилась. Но в полном согласии с логикой она за это ре?ение охотно берется. ? хотя ставит себя тем самым в положение известной унтерофицерской вдовы, но именно за счет этого приобретает гарантию, что «высечена» будет самым щадящим, безболезненным образом. За демонстративными реорганизациями, внутри- и межведомственными реформами, за праздничными отчетами о резком сокращении своего аппарата она продолжает извечное свое дело — наращивание собственной массы. Публично расставаясь со своими верными кадрами на парадном крыльце, она не забывает отворить для них черный ход. Но если даже она действительно исполнит свои обещания, то где гарантия, что под сокращение попадут все ненужные обществу чиновники, а не часть их, и что оно не коснется людей нужных, полезных? Где гарантия, что в этой кампании будут применены критерии именно общественной, а не ведомственной, бюрократической выгоды? Согла?аясь на проведение ее по правилам бюрократической игры, мы сами ли?аем себя этих гарантий. Сбросив ли?ний жир, аппарат ли?ь приобретет луч?ую спортивную форму, оздоровится и укрепится. Но вовсе не изменится, не утратит своей природы. ? можно не сомневаться, что выждав какое-то время, он, как это уже не раз, было, постарается вновь восстановить прежнюю дородность. Застраховать себя от такой перспективы и добиться упомянутых гарантий общество может, поставив каждого чиновника в финансовую зависимость от общественной оценки результата его деятельности. В этом случае стихийная сила безденежья сама отсечет от аппарата все ли?нее, принудит его трудиться с наиболь?ей пользой и отдачей. Это предложение, конечно, не содержит в себе никакого открытия. Оно уже не раз высказывалось. Почему же оно до сих пор не реализовано? Да потому, что вопрос о распределении финансовых полномочий неизбежно тянет за собой и вопрос о распределении власти. В самом деле, оказав?ись в материальной зависимости от просителя, чиновник уже не мог бы командовать им. Напротив, он сам должен был бы подчиниться ему, его интересам. Но, 'утратив власть над посетителем, чиновник одновременно избавился бы от необходимости подчиняться своему начальнику. Распоряжения начальника, которые противоречили бы интересам общества, он не стал бы исполнять, ибо за их исполнение при?лось бы расплачиваться ему самому "из собственного кармана". Скорее всего, он отнесся бы к ним так, как сегодня относится к на?им просьбам. Причем начальник не мог бы даже уволить строптивого подчиненного, ибо, ре?ив отстранить от дел полезного для общества работника, начальник вступил бы в конфликт не столько с этим подчиненным, сколько с обществом, и этот конфликт грозил бы потерей места прежде всего самому начальнику, а не подчиненному. Таким образом, принцип начальствования и подчинения оказался бы упразднен. ?з бюрократической системы был бы устранен тот стержень, на котором держатся все ее этажи, — стержень власти. В результате эта система неминуемо рассыпалась бы, а на ее месте возникла бы система обслуживания нужд общества, полностью подвластная и подконтрольная обществу. Здесь получил бы воплощение тот принцип, согласно которому общество выделяет из себя чиновников не для того, чтобы было кому подчиняться, я для того, чтобы возложить на них выполнение определенной части общественного труда. ? каждый следующий этаж административного здания надстраивался бы над предыдущими ради той же цели выполнения трудового заказа нижнего этажа. В такой системе «власть» исходила бы не сверху, а снизу, не из центра к массам людей, но от масс людей к центру системы. Гибель института власти в прежнем смысле этого понятия означала бы гибель всей бюрократической системы. А с этим система примириться, разумеется, не может. ? для защиты себя, своих «завоеваний», она использует все имеющиеся в ее распоряжении средства Она берет на себя роль рупора общественных настроений, роль их пропагандиста, защитника и даже инициатора. Она сама, как уже говорилось, может выступить поборницей сокращения своих рядов. Ее не беспокоит, что ее привилегий ли?атся те, кто отпадет от нее. Но она не может допустить, чтобы их ли?ились те, кто останется. ? там, где общество переходит черту дозволенного, проведенную самой системой, она пускает в ход силу — принадлежащую ей власть, изображая дело так, будто поку?ение на нее представляет не боль?е и не мень?е, как поку?ение на интересы самого общества. Чтобы сломать эту систему, общество должно ли?ить ее реальной власти. Мы объективно, если угодно — исторически принуждены это сделать. Осталось только выяснить, за счет чего бюрократический аппарат концентрирует в своих руках всю власть. Вы?е уже говорилось, что секрет неуязвимости бюрократа заключен в его материальной независимости от общества. А что дает ему эту независимость? Его положение собственника общественного труда. Сегодня право собственности на труд всякого члена общества, а тем самым и всего общества принадлежит бюрократическому аппарату в лице государства. Располагая общественным трудом, он приобретает власть не только над сферой производства, но и над всеми остальными сферами общественной деятельности. Сосредоточив в своих руках труд общества, он сосредоточил во всей полноте и власть над обществом. Какими же средствами пользуется бюрократический аппарат, чтобы овладеть трудом всего общества? Тут он не изобрел ничего нового, а ли?ь воспользовался давно апробированным в экономике средством - тарифной системой. Тарифная система представляет собой способ оплаты работнику его рабочей силы, но не труда. В рамках ее заработок работника определяется на основании не размера созданных им благ, а из расчета величины расхода его рабочей силы. Чем сложнее и тяжелее работа, тем боль?е получает работник, хотя бы результатом этой работы являлись вещи ненужные. Вследствие такого способа оплаты работник изолируется от результата своего труда, становясь безразличным к нему, а значит, и к своему труду вообще. Тарифная система — это и есть орудие бюрократии, посредством которого она парализует волю общества, ли?ает его интереса к своему труду и, пользуясь этим, присваивает себе весь общественный труд. Гибель тарифной системы будет означать гибель бюрократии. Подведем теперь итоги. Бюрократия — это продукт централизации власти. Пользуясь метафорой, можно сказать, что бюрократия — это тень, которую отбрасывает на общество пирамида власти. Сражаться же с тенью бессмысленно, нелепо. В таком сражении всегда побеждает тень. Она неуязвима, ее ни стереть, ни выжечь, ни взорвать, пока сохраняется создающий ее «предмет». Но и власть, как бы вну?ительно она ни смотрелась, — тоже явление не самостоятельное. Она тоже не сама себя создает и не в самой себе находит опору. Продолжая ту же метафору, можно сказать, что она, в свою очередь, тоже не более чем тень, которую структура общественного базиса роняет в надстройку. Форма власти есть только тень формы собственности. Причем собственности не на частный продукт производства и не на частный фактор производства (коим при всей своей значимости являются средства производства), но на всякий продукт, на всякое воплощение труда и в этом смысле — на всякий труд. ? пока продолжается в обществе отчуждение труда от работника и сосредоточение его в собственности одного учреждения — государства, — до тех пор незыблемой останется и организация власти. Можно сколько угодно разить бюрократию словом, предавать ее анафеме, устраивать крестовые походы на нее. Но следует сознавать, что все это опасно для нее не более чем щекотка. ? что у нас вряд ли когда-нибудь достанет сил защекотать ее до смерти. В то же время, растрачивая свои силы в этом напряженном труде, мы сами становимся ее легкой добычей. Тот способ борьбы с ней, который мы до сих пор избирали - разоблачение ее пороков, ее безду?ной, казенной сути, ее демагогической идеологии, поименное выявление отдельных бюрократов, предание их суду гласности или даже народному суду, инициирование общественного давления на различные бюрократические учреждения и т. п., — этот способ, в конечном счете, не только не эффективен, но в известном смысле даже опасен для нас самих. Опасен более чем для бюрократии, ибо так или иначе сопряжен с насилием людей над людьми. Но насилие — это оружие именно бюрократии, не общества. Бюрократию ее же оружием не одолеть. Бюрократическая система — это система приводных ремней от центра власти ко всем ?естеренкам и колесикам общественного механизма, вплоть до самого мелкого человеческого «винтика». Как вращаются эти «винтики» — согласованно или вразнобой, продуктивно или вхолостую, — для целей самой бюрократической системы совер?енно неважно. Главное, к чему она стремится, — это к тому, чтобы всякое их движение контролировалось и регулировалось только ею. Для нее важнее всего, чтобы энергия движения подавалась только на центральный маховик, то есть чтобы весь общественный труд стекался только на его лопасти, и уж от этого маховика она сообщалась бы всем остальным колесикам. Можно ли, пока действует эта ма?ина, перерезать ремни, ликвидировать бюрократию? Очевидно, что нет, ибо это привело бы общество к катастрофе. Прежде, чем приступать к искоренению ее, необходимо вернуть труд к его истокам, зарядить его энергией все колесики и ?естеренки так, чтобы они при?ли в самостоятельное движение. Тогда остановится центральный маховик, провиснут ремни и только тогда можно будет спокойно, без особых усилий и риска демонтировать все ли?нее в этой ма?ине. Выдвигая цель искоренения бюрократии, необходимо отдавать себе ясный отчет в реальном мас?табе этой задачи. Необходимо хоро?о представлять себе иерархию тех объективных зависимостей, которые управляют воспроизводством бюрократии. Нельзя уничтожить следствие, пока сохраняется его причина. Нелепо такое щепетильное дело, как похороны бюрократии, поручать самой бюрократии. Это дело может быть совер?ено только волей и трудом самого общества. Но чтобы общество было к нему способно, оно должно прежде овладеть своим трудом. Виктор МЕРЦАЛОВ, кандидат философских наук. Апрель 1988 г.