МЫ РОДИЛИСЬ,
ЧТОБЫ БЫТЬ СВОБОДНЫМИ

?лья Сургучев. Боль?евики в Ставрополе

← к списку статей

Возвращенная книга

Этой книги вы не найдете в читальных залах библиотек. Вот уже более 70-ти лет пылится она на полках спецхрана. У книги трагическая судьба, как, впрочем, и у ее автора — ставропольского писателя-эмигранта «первой волны» ?льи Дмитриевича Сургучева. В Гражданскую тираж «крамольного» издания был фактически уничтожен. Репрессированная книга стала практически недоступна не только массовому читателю, но и специалистам. Хранители на?его политического целомудрия надежно упрятали ее подаль?е от глаз людских — в хранилища спецкартотек. ? все же один из немногих, чудом сохранив?ихся экземпляров удалось найти. Сегодня книга переживает второе рождение, возвращается к читателю через десятки лет умолчания и неприязненного отно?ения.

Городок Сен-Жсневьев-дю-Буа расположен в нескольких километрах от Парижа. Здесь находится знаменитое «русское православное кладбище», где похоронен цвет русской эмиграции. Тут на?ли свое последнее пристанище вожди белого движения, потомки известных аристократических фамилий: князья Оболенские, Гагарины, Голицыны... На надгробных крестах начертаны имена тех, кого при жизни называли «литературными отщепенцами»: ?вана Бунина, Евгения Замятина, Владимира Набокова, ?вана Шмелева... Там же покоится прах ставропольского писателя ?льи Сургучева. Ни в академических словарях, ни в толстых справочниках, исключая куцую заметку в Краткой литературной энциклопедии, ?. Д. Сургучев даже не упомянут. Мы открыли его совсем недавно, когда, наконец, прочли «Губернатора», повести и рассказы.

Литературная биография Сургучева началась с публикаций очерков и рассказов в газете «Северный Кавказ».

Молодой литератор посылает свои произведения в столичные издания, его печатают в петербургском «Журнале для всех». Особым вниманием в начале своей литературной деятельности Сургучев пользовался со стороны М. Горького. В его письмах ?лье Дмитриевичу есть что-то глубоко трогательное, волнующее:

«Милый человек, — очень трудно быть русским человеком, очень это мучительная позиция на земле, и, мне кажется, я чувствую, как поет Ва?а ду?а — трудно! ? хочется сказать Вам тоже по ду?е — ничего! Трудно, а и — почетно, интересно же! Особенно — теперь, когда мы, «Мудрецы и поэты» — столь одиноки, затурканы, а в жизни пробуждена темная сила ненависти, мести, жестокости грязной и всякого зверства, и вот на нас, честных людях, лежит обязанность претворить это темное, разру?ающее — в светлое, созидающее. Никогда еще русский честный человек не стоял пред задачами, столь огромными...

Вы не из тех, что уносят «зажженные светы в катакомбы, пустыни, пещеры» — Вам надобно много силищи, — чего всей ду?ой и желаю Вам. Жму руку. А. Пе?ков. Капри, 19—20 декабря 1911 г.». Горький называл Сургучева «человеком талантливым», «относящимся к литературе с тем священным трепетом, которого она — святое и чистое дело — необходимо требует»

В октябре 1911 года Сургучев написал Горькому: «...Я никогда не думал, что неудачи революции породят такую ненависть меж людей, теперь как никогда нужно кричать о человечности, о примирении меж собой».

Не обо?ла вниманием творчество писателя и боль?евистская пресса:

«М. Горький, гр. А. Толстой, ?. Бунин... Сургучев и др. рисуют в своих произведениях не «сказочные дали»... — а подлинную русскую жизнь со всеми ее ужасами, повседневной обыденщиной». («Путь Правды», 1914 г., 26 января)

К творчеству писателя обращаются столичные режиссеры.

В 1913 году в Александровском театре с успехом про?ла пьеса «Торговый дом». В 1914 ее включил в свой репертуар Малый театр. Годом позже в Московском художественном театре режиссером В. ?. Немировичем-Данченко были поставлены «Осенние скрипки».

Трагический рубеж в биографии ?льи Дмитриевича — эмиграция. Что вынудило его уехать?

Художник не принял разру?ительную силу революции, осудил проявления бессмысленного насилия и ужасы гражданской братоубийственной войны. (Смерть генерала Мачканина и его сына, казни в юнкерском училище.) Пытаясь вникнуть в суть происходящего, он с болью говорит:

«Я никогда и никак не мог понять, как седовласые, длиннобородые, солидные русские люди, которые прежде не резали, семь раз не отмерив, — теперь ?ли за мальчуганами, боль?ей частью — выгнанными семинаристами, — ?ли, не рассуждая, слепо веря, — ?ли, грабили, убивали своих же братьев по крови, по вере, мучили их и издевались». Книга пронизана личной ненавистью к боль?евизму и его вождям. («Русский боль?евизм и сыпной тиф имеют очень много общего... Никакого боль?евизма у нас ни одной минуты не было... Нас укусила во?ь, привезенная, как в колбе, в германском запломбированном вагоне». Писатель порицал осквернение святынь и всеобщее одичание, считал, что русский человек заболел «стра?ной психической болезнью, он начал сквернить свою землю, жечь свои храмы, убивать своих родных...» (Случай в с. Кугульта).

Питирим Сорокин, быв?ий приват-доцент Петербургского университета, писал в изгнании: «Мирная жизнь тормозит акты насилия, убийства, зверства, лжи, грабежа, обмана, подкупа и разру?ения. Война и революция, напротив, требуют их, прививают эти рефлексы, благоприятствуют им всячески. Убийство, разру?ение, обман, насилие, уничтожение врага они возводят в доблесть и заслугу; выполнителей их квалифицируют как великих воинов и бесстра?ных революционеров, вместо наказания — одаряют наградой, вместо порицания — славою... Жизнь человека потеряла ценность. Моральное сознание отупело. Ничто не удерживало от преступлений. Преступления стали «предрассудками». Нормы права и нравственности «идеологией буржуазии».

В книге звучит авторский голос, полный боли и сострадания за безвинно загубленные жизни.

В эмиграции Сургучев писал мало. Сказался отрыв от Родины. После драмы «РЕК? ВАВ?ЛОНСК?Е», написанной в Константинополе, его творческая сила по?ла на убыль. ? все же писатель работает, пи?ет мемуары, этюды о ?. С. ТУРГЕНЕВЕ, Г. ФЛОБЕРЕ. В Праге он участвует в создании русского драматического театра. В Париже издает «Эмигрантские рассказы», повесть «Ротонда». Его пьесы идут па театральных подмостках Стокгольма, Берлина, Осло...

... Владислав Ходасевич верно заметил: «Судьба русских писателей на чужбине — гибнуть. Гибель подстерегает их и на той чужбине, где они мечтали укрыться от гибели».

Скончался ?. Д. Сургучев в 1956 г. в Париже, одинокий, всеми забытый.

Алексей КРУГОВ

БОЛЬШЕВ?К? В СТАВРОПОЛЕ

С октября 1917 года начались «громы и молнии» октябрьской революции. Не работала почта. Не работал телеграф. Люди сидели, как на островах во время наводнения. ? все-таки, несмотря на это, в тихом, уютном, «богоспасаемом» Ставрополе, от которого ни до какого государства не доскаче?ь, хоть двадцать лет скачи, — в этом Ставрополе люди почти все знали, что делалось там, на севере, ходили по улицам тревожные, взволнованные и сообщали друг другу такие известия:

— Зимний дворец разбит.

— Эрмитаж уничтожен.

— К Николаевскому мосту подо?ла «Аврора» и обстреливает город.

Откуда, как, какими путями, но эти слухи в основе своей оказывав?иеся почти всегда верными, приходили и сюда, с далекого севера на юг, тревожили умы и сердца, заставляли с ужасом и трепетом догадываться, какую смертельную тоску и беду переживает родная русская земля.

? вот в это время мне удалось пронаблюдать одно весьма любопытное явление. Казалось бы: нет пределов человеческой фантазии. Многие слухи, доходив?ие до нас, впоследствии оказывалась явно вздорными. Но, все-таки, самое пылкое человеческое воображение не могло бы выдумать и одной сотой доли того, что создавала и предъявляла в свое время повседневная жизнь и русская действительность.

Все можно было предполагать. На все, кажется, можно было рассчитывать: Россия — страна неограниченных возможностей. Но если бы, например, в те тихие и молчаливо тревожные дни сказать:

— Керенский предает Корнилова, — никто не поверил бы. Каждый ставрополец сказал бы:

— Вы плетете ерунду.

? жизнь аккуратно карала недоверчивых.

..В Ставрополь, по дальности расстояния, все прикатывает последней волной. Когда в Петрограде уже в марте солдаты, отравленные проклятой памяти приказом № 1, не отдавали чести офицерам, — в Ставрополе, еще в июне, строго соблюдались все обычные правила военного, рыцарского взаимного уважения и чинопочитания. Офицерам, по-прежнему козыряли; перед генералами, щеголяя выправкой, становились во фронт.

Где-то там, на севере, заводились какие-то странные, непонятные, непривычно дикие для слуха «совдепы» и «совнаркомы», а в Ставрополе, еще целых два месяца, ноябрь и декабрь, у власти стояли комиссары Временного Правительства.

Но времена меняются... Наступили и здесь времена, когда солдаты уже перестали отдавать честь офицерам, а проходив?им генералам, часто седым героям Карса, покорителям Шамиля, демонстративно пускали в глаза папиросный дым.

Наступили времена, когда и здесь сначала начали поговаривать о «совдепах» и «совнаркомах», а затем уже понемногу и приступать к их осуществлению.

Однажды по улицам города в ясный воскресный день про?ла демонстрирующая неболь?ая толпа. В ней почти со¬всем не было ставропольцев. Шли какие-то солдаты, какой-то матрос с папиросою в углу рта, какие-то неизвестные молодые люди.

Впереди всех ?ел тщеду?ный человек неболь?ого роста, в черном пенсне, и нес красное знамя, на котором было написано белыми печатными буквами:

— Долой Временное Правительство.

Этого человека звали так: А. А. Пономарев. Он служил в ставропольском губернском земстве и был заведующим статистическим отделом. Слыл он за чиновника строгого, исполнительного и старозаветного. Когда, например, к нему в отдел случайно заходил по какому-нибудь делу член управы, то он завел такую дисциплину: все служащие должны были вставать.

? теперь Ставрополь не мало удивился, когда увидел его с красным знаменем в руках, с призывом свергать Временное правительство.

? тут же местные всезнайки стали поговаривать:

— Хе-хе. Понимаю, в чем дело. По?ел в боль?евики потому, что баллотировался в председатели продовольственной управы. А его не выбрали. А словно на смех выбрали дьякона Никитина. Ну, вот человек и рассердился. Тогда же обещал доказать.

Началась, видимо, обычная русская история. Кто-то кому-то за что-то собирался «доказать». В воздухе запахло панской дракой и многие, предчувствуя недоброе, бессознательно уже приглаживали свои чубы.

?, действительно: с этого ясного, осеннего воскресного дня начались необычайные, ко?марные ставропольские дни. Началась страстная седмица ни в чем неповинного мирного города и его благословенной, плодоносной губернии.

II

Ставрополь — город тихий и мирный. Фабрик и заводов в нем почти нет. При?лого рабочего люда тоже нет. Если и есть рабочие, то все боль?е местные: сапожники, портные, ?орники. Город де?евый, плодами земными весьма обильный. Улицы в нем ?ирокие, сады — фруктовые и ка?тановые. Климат, хоро?ий, здоровый. Щедрое, горячее южное солнце.

Говорят, что здесь даже чахотку можно вылечить, если захватить ее в начале. Живут здесь не в небоскребах, как в боль?их городах, а особнячками. Три-четыре комнаты, свой двор, свой сад, своя скамеечка перед домом, свой колодезь.

Как и все в России, город весьма взволновался, когда в феврале месяце 1917 года при?ли первые известия о революции: ?умел, как улей, и по всем поводам: удобным и неудобным, — пел марсельезу.

Председатель земской управы, ?агая по снегу в глубоких кало?ах и отдавая честь левой рукой, принимал на Соборной площади воинские парады. Нотариусы, надев сапоги бутылками, ездили арестовывать жандармов. Управляющие банками разбирали архивы охранного отделения. Адвокаты учреждали милицию, прежних полицейских уже без страха величали фараонами и перестали раскланиваться с быв?им полицмейстером.

Все говорили громко, суетились на митингах, отправляли Родзянко приветственные и поздравительные телеграммы и, когда при?ли выборы в местную городскую думу, то по всем правилам всеобщего избирательного права послали туда социалистический блок:

— Номер третий.

Есть на земле три логики.

Есть логика ума. Есть логика сердца. ? есть логика вещей. Теперь, после двухгодичного опыта, выяснилось, что в русском человеке весьма слабы виды двух первых человеческих логик.

Если русскому человеку залезет в голову такая, например, мысль:

— Вот стоит толстая, каменная стена. Трахну в нее лбом — может быть, про?ибу, — то никакими доводами ума, никакими доводами сердца («пожалей жену, детей») вы его не убедите.

Он сделает свое дело. Он начнет громить эту стену своим лбом и поверит уму и сердцу только тогда, когда череп даст трещину, а стена останется неру?имой. Это и есть логика вещей, столь близкая и понятная российскому человеку. Хоро?им патроном и покровителем России был бы святой апостол Фома, и я не понимаю, почему его не рисуют на на?их знаменах.

Если бы в те времена, на выборах в городскую думу, начались разговоры о том, что в социалистическом блоке сидят люди, прежде всего чуждые городу, люди неизвестно откуда при?ед?ие, люди, никогда и никаким городским хозяйством не занимав?иеся и представления о нем никакого не имеющие; люди, способные только плести целыми днями и ночами бесконечное, нудное словесное мелево, — все равно город ничего не послу?ав бы и, все равно, на городские кресла посадил бы все тот же: — Номер третий.

Но когда «Номер третий» посидел в думе и месяц, и другой, и третий и когда гражданин сначала послу?ал, потом посмотрел, а потом и почесал за ухом, то в конце концов при?лось раскинуть умом:

— А где же то вол?ебное «все», что обещал ему этот социалистический блок?

? понял. Понял, что в стенку-то он лбом трахнулся, и здорово трахнулся, непонятно даже, как Господь Бог лобовую кость сохранил, — но стенка-то стоит по-прежнему, та же самая: каменная, крепкая, толстая и даже ?тукатурка не обваливалась.

? когда он это понял, то в нем заработала единая, данная нам, россиянам, на потребу логика вещей. Обжег?ись на молоке, человек стал дуть и на воду. ? когда при?ло осеннее время выборов в Учредительное Собрание, то гражданин, выслу?ав на митинге все речи номера третьего, в избирательные ящики начал опускать, все-таки, иной список:

— Уже номер пятый.

III

Ставропольская губерния — богатей?ая русская губерния. Почва — первосортная, чернозем. Про почву здесь говорят:

— Не земля, а хлеб с маслом.

Есть уезды, полные вина и винограда. Народ здесь — зажиточный, домовитый, с южной ленцой, слегка неповоротливый. Зимой одеваются в крепкие тулупы, да не в один, а в два. Бабы ходят в ярких платках. Девкам к свадьбам покупали огромные кованые сундуки с расписными розами. Венчались люди в прекрасных церквах, в венцах ?ли до самого дома и долго пировали, а потом три дня ходили по улицам, все в лентах, высоко подбрасывали красную поду?ечку, тянули вино прямо из горлы?ка и пели веселые, невольно заставляющие приплясывать песни:

— Ой, журу?ка, журавель, журавель! ?ли:

— Бил заю?ку горностаю?ка.

Приданое возили во двор к жениху возами. ? земли имели по 8—10 десятин на ду?у. ? была не губерния, а вот как бывает хоро?ий, хозяйский двор: полная ча?а.

? вот сюда при?ли какие-то люди, которых никто никогда не знал, которых нигде никогда здесь не встречал, и сказали эти люди, и им сразу поверили:

— Сейчас у вас, товарищи, по 8 десятин. Будет по сорока.

— Голосуйте за нас в Учредительное Собрание.

Привезли из Петрограда быв?его волостного писаря Онипко, некогда просив?егося у ставропольского губернатора в становые пристава, и говорили:

— Вот Онипко. Он вам то же самое скажет.

Помещик Безменов свою землю заложил и перезаложил. Так как процентов он в банк не платил и земля его все равно по?ла бы на торгах с молотка, то он, с досады, начинал объявлять окрестным мужикам:

— Вот, братцы, я помещик Безменов, не хочу боль?е пользоваться своей землей. Бог с ней. Берите и пользуйтесь. Она, мату?ка, ничья, Божья. Только голосуйте за номер такой-то.

За это Безменов получил, по уговору, пост председателя Земской управы. Прекрасный выход из тяжелого положения.

? доверчивые крестьяне, как и все и вся на Руси, начали благословлять лбом в стену.

Казалось бы: чего боль?е нужно людям? Все «отходило» к ним: и земля, и инвентарь, и скот, и вода, и мельницы, и зерно. Казалось бы: бери, пользуйся, береги, куй свое счастье, создавай свое благосостояние.

Не тут-то было: народ рассуждал не здоровым, а больным умом. Племенной скот, выводив?ийся не годами, а десятками лет, начали убивать, тонкорунных испанских овец, за которыми нужен такой же тщательный и нежный уход, как за малыми детьми, начали резать в суп. Начинало явно пропадать все, чем был богат и гордился край.

? получилось со ставропольскими крестьянами все то, что бывает иногда с человеком, когда он вдруг ни с того ни с сего заболевает тяжелой ду?евной болезнью и начинает рубить топором мебель, бить об пол посуду и поджигать собственный дом.

IV

Но бывает и так. ?зрубит топором мебель, разбив всю посуду и поджег?и собственный дом, человек, в припадке безумия, убивает жену, ду?ит своих детей и, наконец, кончает с собой.

Такой случай, между прочим, был недавно в Ставрополе. В октябре 1918 года, в ужасе перед при?ествием боль?евиков, жена прокурора Ставропольского окружного суда В. М. Краснова, (социал-демократа, мень?евика) заду?ила двух своих детей и потом покончила с собой.

То же случилось и с русским человеком. Заболев стра?ной психической болезнью, он начал сквернить свою землю, жечь свои храмы, убивать своих родных людей и, случалось, что оружие, поднятое им на брата, обращалось на него же самого.

Война, — худо ли, хоро?о — окончилась. Приходил солдат в село, — приходил снова к своему дому, к отцу, к родному очагу. В этом доме все от мала до велика и день и ночь думали о нем, пока он был там под стра?ными неприятельскими пулями, день и ночь молились за него и теперь,всплескивают руками, бросаются ему на ?ею, готовы бесконечно целовать ему глаза, руки, волосы, не придумают, в какой угол посадить его, каким ковром покрыть табуретку.

Но что случилось с ним, — с ним, которого так долго ждали? Он не снимает ?апки и стоит, как в кабаке, с покрытой головой. Он не кланяется старому отцу, он не целует руки матери. ? взгляд у него какой-то новый, незнакомый, неприлично тяжелый и насме?ливый. На все он смотрит как-то особенно прищуренными глазами. ? только винтовку, или, как здесь ее зовут, «свечу», — только одну свою бережно ставит в угол и, кажется, что к ней одной он чувствует еще какую-то нежность.

Понемногу все замолкает вокруг него, стихают восторги, не так уж горят глаза. Все ждут с замиранием сердца, пред¬чувствуют, что что-то должно случиться неприятное и тяжелое. ? этот момент наступает.

— А это у вас что? — развалив?ись с ногами на скамейке и показывая на иконы, спра?ивает солдат.

Тогда, смутно уже догадываясь, в чем дело, к нему, спокойный, подходит отец и отвечает:

— Это у нас иконы. ? не стать бы тебе, сынок, сидеть вот этак-то в ?апке... ? лоб перекрестить-то не грех.

В ответ сын начинает гоготать на всю избу и говорит:

— Ну, родитель, это — старый режим. Вы сидите здесь и ничего не знаете, а с этим делом теперь уже делают все так. Теперь мы — боль?евики.

? он с каким-то необычайным и непонятным раздражением, с каким-то особым и стра?ным наслаждением начинает ру?ить святой, заветный дедовский угол и те самые иконы, у которых из рода в род его деды и отцы просили милости и заступничества перед Богом, — теперь он выбрасывает их в окно, разбивает стекла, ломает киоты, кру?ит под ногами те наивные, из тонкого сусального золота сделанные розы, которыми крестьяне так любовно укра?ают свои образа.

Ясно было, что с фронта при?ел просто больной человек. Но где и кто в деревне поймет это?

Дело было зимой. Старик позвал соседа. Общими силами навалились на солдата, связали веревками и выбросили его на снег. Он стонал, плакал, просил, — но тверды были в своей суровости оскорбленные люди.

Солдат всю ночь пролежал на морозе и, конечно, застыл.

Это случилось в селении Кугульте, Ставропольской губернии.

Русский боль?евизм и сыпной тиф имеют очень много общего. Человек едет по железной дороге, сидит в трактире или кинематографе, беспечно гуляет в толпе. К нему заползает какая-то серая незаметная во?ь, жалит его, и человек две недели после этого, ничего не замечая, живет, как ни в чем не бывало. Он, по-видимому, совер?енно здоров: так же, как и прежде. Ест, пьет, ходит по улицам, но где-то, в крови, уже идет разру?ительная работа. Проходит срок, и он начинает чувствовать, что у него кружится голова, хочется лечь в постель, к вечеру его знобит; даль?е - боль?е — температура поднимается до сорока градусов, человек уже впадает в бессознательное состояние, начинается горячка, бред, больной вскакивает с кровати, бежит на двор, стремительно мчится куда-то по снегу... Наконец, сердце не выдерживает и наступает смерть.

Серенькая, противная на вид, незаметная во?ь сделала свое дело.

Так и боль?евизм.

Ясно, что боль?евизм, как учение социал-демократическое, ничего общего не имеет с тем, что сейчас на Руси именуется боль?евизмом. Боль?евизм — это само по себе, а то, что сейчас делается на Руси, — само по себе. Никакого боль?евизма у нас ни одной минуты не было.

Просто мы сейчас больны ду?евной болезнью. Нас укусила во?ь, привезенная, как в колбе, в германском запломбированном вагоне.

К здоровым и, в сущности, к хоро?им и добрым людям, приняв человеческий облик, вкрадчиво вползает это существо и начинает человеческим голосом говорить такие вещи:

— Товарищ! Все, что было до тебя, все люди, укра?ав?ие землю, строив?ие соборы, писав?ие книги, высекав?ие из мрамора статуи, — все эти люди — ничто. ?бо сами они буржуи и работают для буржуев. Учитель народной ?колы, который за тридцать рублей в месяц учит твоих детей, — тоже буржуй и пьет твою кровь. Почтальон, который носит тебе письма, тоже буржуй, потому что — смотри: на нем панская фуражка с синими ?нурами. Все они — буржуи, твои враги. Помни, что вы?е твоего живота и желудка нет ничего на земле. Ты должен жить в раю, как можно мень?е работать и как можно боль?е получать. Твоя сытость — вы?е всего, — вы?е родины, вы?е отцов и дедов, вы?е Бога. Пусть твой ночной гор?ок будет самым святым предметом для тебя: в нем пищу ты себе вари?ь.

Во?ь жалит ядом, а человек, не подозревая ничего, смеется.

Он яснее ясного знает, что уж кто-кто, а учитель и почтальон — не буржуи. Они живут рядом с ним, на его глазах. Какой уж тут буржуй, когда каждый месяц, к концу, с голоду подыхает, ка?ляет, сапоги с дырявыми подметками бессменно носит?

Человек посмеивается и не знает, что дело сделано, что кровь-то его уже отравлена, что он уже заболел, и теперь, — только выжди срок, — а дело свое в?ивый яд сделает. Не выбранный в председатели продовольственной управы чиновник-статистик А. А. Пономарев, в пику дьякону Никитину, «доказал».

Что такое Россия?

Еще давно, в начале революции, один француз сказал:

— Россия? Это — пустопорожнее место, густо заселенное дураками и мо?енниками.

Ставропольскую губернию незаметно, по всем правилам искусства, укусил этот самый А. А. Пономарев.

Начиная с октября, северная Россия кипела в бурях совдепов и совнаркомов.

Мы же, Ставропольская губерния, уку?енные осенним воскресным утром, о котором я говорил в первой главе, еще целых два месяца переживали так называемый инкубационный период. Весь ноябрь и декабрь у власти стояли комиссары Временного Правительства. Но к концу декабря отрава уже сказалась и губерния начинала глухо волноваться.

Тогда губернский комиссар Временного Правительства, член последней Государственной Думы Старлычанов, чтобы толково уяснить себе, чего же теперь хочет только два месяца тому назад голосовав?ая за правых эсеров губерния? — ре?ил создать губернское народное собрание. Комиссар ре?ил:

— Пусть выскажется народ.

Была образована особая комиссия по выборам, которая разработала выборные нормы на самых, конечно, демократических началах — и собрание состоялось 31 декабря, под самый новый, 1918 год.

VI

Сьехались депутаты.

В это время в городе заседал крестьянский съезд, проводив?ий свою особую программу. Этот съезд уже определенно ?ел под знаком боль?евизма и, когда вчера?ний победоносный триумфатор, лидер эсеров, передал съезду приветствие из Петрограда от Онипко, только что выбранного от губернии членом Учредительного Собрания, — то люди, кричав?ие вчера:

— Осанна! —

теперь единоду?но закричали:

— Распни!!

По всему залу неслось:

— Вон с кафедры, предатель! Вон!

Съехались депутаты губернского Учредительного Собрания. Собрались в огромный и холодный зал мужской гимназии и, первым долгом, выслу?али и приняли первое боль?евистское предложение:

— Признать выборочную комиссию неправомочной. Явочным порядком влить в народное собрание весь крестьянский съезд.

Вносится предложение:

— ?сключить из состава съезда учителей.

Съезд, состоящий уже спло?ь из стравленных, не думающих и не рассуждающих людей, ревет:

— ?сключить буржуев! Кровь на?у пили!

Третье предложение:

?сключить врачей.

? сейчас же, по мотивам голосования, взял слово оратор-солдат, коротко заявив?ий:

— ?сключить, обязательно исключить, потому что они, врачи, буржуи и прохвосты.

? опять по мотивам голосования взял слово некий почтенный седовласый старец.

— Просю собрание, — сказал он, по-крестьянски, низко, поклонив?ись съезду: — выгнать со съезда еще и почтарей.

? старик, очевидно, давно уже выискав его, гневно взглянул в ту сторону, где сидел человек в фуражке почтово-телеграфного ведомства.

— Потому что, — продолжал старик, — у нас по селу ходит почтарь, приносит дьяконице письма и такочки балакает: «Надобно, балакает, с немцем воевать до победного конца. А у меня, господа собрание, на войне три сына».

? съезд возмущенно заревел:

— Вон почтарей! Долой предателей родины!

? еще съезд не успокоился, под горячую руку встает толстый краснощекий человек, быв?ий жандарм Звягинцев, и докладывает собранию о следующем:

— Так что и меня, товарищи собрание, обидели в этой газете.

Он вынимает из кармана смятую печатную бумагу и тыкает в нее указующим пальцем:

— Вот туточки про меня написали, будто я — дезертир. ? не успел он еще докончить своих слов, как собрание, на три четверти состояв?ее из дезертиров, буквально зарычало. Ничего нельзя было разобрать, и только слы?ны были отдельные выкрики:

— Закрыть! — кричали крестьяне.

— Отобрать типографию и бумагу! — интеллигентскими тенорами откуда-то, из темных уголков, подсказывали «сознательные» работники.

— Арестовать редакторов!

— В тюрьму его!

? как только это было сказано, — духовный руководитель съезда, университетский человек А. А. Пономарев, до сих пор как будто безучастно относив?ийся ко всему, что творилось вокруг него, — вдруг оживленно зааплодировал и сам, собственной персоной, по?ел приводить в исполнение только что состояв?ееся постановление съезда: арестовать редакторов. Этот редактор в свое время, в борьбе с нарождав?имся боль?евизмом, отравил ему немало минут жизни и теперь видел по его глазам, заблестев?им даже под черными очками, что отольются слезы той мы?и, которая сама превращается в кота.

Я сидел в местах для печати. Около меня послы?ался такой разговор:

— Скажите, пожалуйста. На дворе — холод и вьюга, тридцать первое декабря. Я знаю, что у Пономарева есть прекрасная ?уба с котиковым воротником. Почему же на съезде он выступает в каком-то тоненьком и рваном летнем пальти?ке?

На это кто-то спе?но возразил:

— А это — перемена декорации. Чтобы буржуазности не было. Чтобы видели, что и он — пролетарий. Он и ногти перестал ради этого случая чистить.

Все это, конечно, мелочи и все это было бы очень сме?но, если бы не приводило, в конце концов, к таким грустным последствиям.

...Я был три года на войне и видел немало, стра?ных вещей, но это народное собрание было самое стра?ное, что я видел в своей жизни. Было до отчаяния ясно, что зал мужской гимназии — это то самое пустопорожнее место, о котором говорил француз. С одной стороны собрались отравленные ядовитой слюной простецы, с другой — опытные, ловкие и холодно расчетливые мо?енники. ? невольно рождался вопрос:

— Что они сделают с губернией?

Пробило двенадцать часов. Я уходил с собрания и, пробираясь в толпе, слы?ал, как с эстрады неслись наэлектризованные речи председателя:

— С Новым годом, товарищи. Бьет двенадцатый час буржуазии. Смерть кровопийцам! Вон их!

В следующей комнате стояли насильники: учителя, почтовые чиновники, врачи, тоже поздравляли друг друга с новым годом и вместо вина ?утливо-грустно чокались сухими французскими булками.

Я вы?ел на улицу. Было темно и вьюжно. Огромным квадратом лежала базарная площадь. Трудно было, вероятно, идти теперь по ней в летнем пальто.

По дороге я повстречал опального редактора. Мы остановились, и он трясу?имися губами, дрожа от холода и возбуждения, заговорил:

— Боже мой! Не знаете ли вы места, куда можно было бы послать на ночлег моего мальчика? Я сам пока сбежал, но боюсь, что они могут убить его. Все с винтовками. Некоторые пьяны. Я боюсь, что они что-нибудь ужасное сделают с ним. Мальчик больной, нервный...

В городе раздавалась оглу?ительная стрельба. Мерещилось, что где-то, неподалеку, идет боль?ое сражение. Это красноармейцы встречали Новый год.

— Мне всего сорок лет, — говорил, дрожа, редактор, — а вы посмотрите: я — старик, я седой, как лунь. Все съели тюрьма и этапы. ? за кого? За народ. ? молодость, и здоровье, — все я отдал ему, народу, и теперь прячусь от него, от этого народа, как лисица, на которую делают облаву.

Что можно было сказать в ответ на это? Я молчал, а он все спра?ивал:

— Не знаете ли вы, в самом деле, местечка, где можно было бы в безопасности приютить мальчика? Если бы его устроить, я был бы покоен и без всяких разговоров отдался бы им в руки... Пусть расправляются, как хотят...

... Много при?лось мне на белом свете видеть видов, но последняя ночь 17-го года и первые минуты 18-го — это самое стра?ное, что я когда-либо переживал.

VII

На этом губернском учредительном собрании присутствовали, в качестве «Ленинского ока» — специально прибыв?ие из Петербурга агитаторы. Они смирнехонько сидели в публике, тщательно наблюдали за президиумом и, как только ча?а весов невзначай склонялась не в сторону социалистического рая, — сейчас же брали слово «от рабочих Петрограда», выходили на эстраду и звонкими тенорами с малороссийским акцентом обрабатывали собрание.

С одним из них я разговорился.

— Учился я на эсеровских курсах пропаганды, — в минуту откровенности признался он мне, — ну, а потом, когда Александр Федорович надел очки и скрылся, — что же оставалось делать? По?ел к боль?евикам. Разве не все равно? Тех же щей да пожиже влей.

— То есть погуще? — сказал я.

— Ну, погуще... Не все равно? — равноду?но согласился агитатор. ? было видно, что ему, действительно, все равно: Эсеры, боль?евики... Ли?ь бы платили.

Все ?ло, как по маслу.

Народное собрание распустили.

Был избран Губернский ?сполнительный Комитет («Губисполком»). «Губисполком», в свою очередь, избрал совет народных комиссаров («Совнарком») — и по?ла писать губерния.

Природа - мудра. Она не дает нам знать будущее и, какие ключи ни подбирай, все равно ее таинственных дверей не открое?ь и в грядущие годы, месяцы, дни — не загляне?ь, как ни напрягай своего пытливого взора. Если бы в июле — месяце 1914 года людям, верив?им в то, что война продлится два-три месяца, самое боль?ее — полгода, сказать:

— Война ожесточенней?ая, небывалая, неслыханная и невиданная, продлится ряд лет, — то, я уверен, что и в Германии, и во Франции, и в России — везде бы началась бы вакханалия сумас?ествий. ? если бы ставропольцы знали, что несет им этот 1918 год, который они встретили, чокаясь французскими булками и слу?ая стрельбу из товарищеских винтовок, то от смертной тоски и ужаса они взвыли бы, как собаки на луну.

? если бы сам А. А. Пономарев, насадитель боль?евизма в Ставрополе, знал, что вырастет из бро?енного им зерна, то он тоже не сделал бы задуманного им дела и, быть может, не понес бы по городу знамени, буквы которого кричали: «Долой Временное правительство!»

Наступил боль?евистский рай. Начались социализации и национализации мельниц, театров, кинематографов, земель, ло?адей, экипажей и всякой иной собственности. ? после этого через месяц на мельницах оказывались уворованными ремни — и они переставали работать. Некормленые и загнанные ло?ади падали одна за другой. Экипажи, на которых комиссары катали своих жен «с левой руки», как их называли, разваливались. Распустили социалистическую думу и управу, выбрали боль?евистский Городской Совет, начали издавать две боль?ие газеты: «Власть труда» и «?звестия». Благодаря безнаказанности, город наполнился ворами и разбойниками, участились грабежи, грабителей ловили частным порядком, судили их на соборной площади своим судом. Разволокли пожарный обоз. Городское хозяйство начало явно распадаться и разру?аться.

Шла регистрация офицеров, и офицеры рапортовали:

— Солдат русской армии, быв?ий полковник такой-то.

В феврале-месяце боль?евики брали Ростов. ?м приходилось, видимо, туго, и на подмогу был вызван расквартированный в Ставрополе 112-й запасный полк. С почетом, с музыкой, с напутственными речами проводили войска на вокзал и скоро, так же с музыкой, как в третьем действии «Фауста» встретили их обратно.

112-й полк дрался плохо и за неисполнение под Батайском боевого приказа командир, прапорщик Сохацкий, по распоряжению главковерха Антонова, предавался военно-революционному суду. Но, хотя полк дрался неохотно и мало, зато в разграблении Ростова он принял участие изрядное. По крайней мере, по возвращении его в Ставрополь ставропольские рынки были завалены ростовскими самоварами, ?елковыми платьями, поду?ками, огромными кругами сыра. На бульварах, на улицах, в подворотнях, в вестибюле почтовой конторы ростовские победители предлагали золото, серебро, бриллианты во всех видах и комбинациях. Пьянство ?ло повальное, но нельзя сказать, что вид у солдат был торжествующий: как ни отравлены они были, но все-таки там где-то, в глубине ду?и, каждый чувствовал, как он катился со ступеньки на ступеньку и из благородного защитника родины мало-помалу превращался в дикого мародера и братоубийцу.

Съели сыр, выпили вина, пощеголяли в ростовских платьях. В совнаркоме обсуждали и спорили на тему: исполнять ли приказ главковерха о предании Сохацкого суду или нет?

Была уже почти весна, стояла чудесная погода, на улицах ланды?и сменялись фиалками. С каждым днем становилось все теплее и яснее, голубым ?атром воздвигалось над землею небо. Хотелось верить в человека, в возможность на земле счастья.

? вдруг в одно прекрасное утро Ставрополь был взволнован таким известием:

— Пономарев арестован своими же.

Это было уже, как говорят, «хужее». Для всех сделалось ясным, что барометр падает, и ветер начинает дуть с иной стороны.

Дело в том, что после севастопольских и иных «трудов» на отдых в Ставрополь пожаловали матросы, человек семьдесят. ? они, только в бурях находив?ие покой, ре?или, что жизнь Ставрополя — недостаточно революционна, и ре?или устроить ему настоящее совдепское крещение и провести его через огонь, воду и медные трубы.

Эти люди заняли помещение быв?его комендантского управления, много пили, много ели и досужие часы заполняли игрою в карты. ?грали не по-буржуазному, а по-пролетарски: на фунты керенок, причем, исчислялось, что на фунт выходило по 110 тысяч рублей.

Вечерами они развлекались тем, что пугали проходив?их бары?ень, неожиданно высовывая из окна огромную и действительно стра?ную, с горящими глазами, сову.

Вскоре после этих матросов в Ставрополь прибыл из Петрограда еще некто Коппе. У него было поручение: организовать красную армию. Он этим делом усердно занялся, и началась совсем не пономаревская музыка. Заплясали лес и горы.

Пономарев, все-таки, не отказывался понимать, что какой бы строй ни был: пусть коммунистический, пусть социалистический — но нужны какие-то нормы жизни, на которых строится человеческое общежитие, нужен какой-то суд, какие-то гарантии личности. Ясно, что с такими воззрениями Пономарев ни матросам, ни Коппе не был нужен. Он ме?ал им. ? тогда они ре?или сместить его, а в совнарком провести своего человека. Пока что, до созыва весеннего народного собрания, они выпустили Пономарева из-под ареста. ? Пономарев опять начал править губернией, но ночевать ходил уже не домой, а на соборную колокольню, на второй этаж.

Собралась весенняя сессия. Как ни затуманены были мужицкие головы, но в делах и в личных счетах они все-таки сумели разобраться и в председатели совнаркома выбрали опять все того же Пономарева.

Пономарев с торжествующим видом прокатился по городу на автомобиле. Тогда Коппе задумался.

? тут только «хозяева земли ставропольской» поняли, по логике вещей, в какую крепкую стену они стукнулись своими лбами.

Было и позорно и стыдно, но что же оставалось делать? Пу?ки и пулеметы смотрели в окна. Почесали хозяева в затылках и... отменили выборы Пономарева. Послу?но проголосовали за того, кто им был указан, и поскорее разъехались восвояси.

А Пономарев, выскочив ночью в окно и сбрив усы, скрылся из города бесследно.

VIII

Плясовая музыка действует не сразу. ?звестно, что когда Садко заиграл, то морской царь сначала прислу?ался к мотиву, потом улыбнулся, ?евельнул сначала одним плечом, потом — другим, стукнул по дну морскому сначала одной ногой, потом — другой... А музыка нарастала, ритм ?ел все чаще и чаще, прибавлялось огня в танец все боль?е, боль?е, и, наконец, так размахнулся морской царь, что всколыхнулось синее море, и от бе?еного пляса начали гибнуть мачтовые корабли.

На таких веселых струнах заиграл Александр Федорович Коппе, высокий, худой, бритый человек, — говорили:

— Быв?ий жандармский ротмистр.

Звезда Пономарева закатилась. Все тогда поняли, что это значит. Это значило: бросить весла, лечь на дно лодки и плыть, куда Бог принесет.

У царя Давида было кольцо с надписью:

— Все проходит.

По на?им временам, это, пожалуй, неверно. Теперь на кольцах цари должны писать следующее:

— Ничто не проходит. Все зависит только от времени. Пономарева повесили в Кисловодске свои же боль?евики.

То же самое случилось, между прочим, и с другим советским деятелем, умным и, несомненно, талантливым человеком, известным главковерхом Сорокиным.

Трагедия Пономарева окончилась в Кисловодске. Трагедия Сорокина — в Ставрополе.

В октябре 1918 года, крепко сидя в Минеральных водах, Сорокин говорил:

— Нам нельзя брать Ставрополь. Нам не надо Ставрополя. В Ставрополе — на?а гибель.

? тогда все советское дурачье, те бездельники и мо?енники, которые кольцом окружали Сорокина и которым нужен был только один грабеж, — эти люди завопили на все Минеральные воды:

— Сорокин говорил, что Ставрополь взять нельзя. Ставрополь мы легко возьмем. Вот посмотрите.

? добавляли ?епотом:

— Кажется, все дело в том, что Сорокин продался каде¬там.

Тогда уже по всему Северному Кавказу про?ел слух, будто генерал Алексеев сказал:

—Захвати я Сорокина живым, я бы оставил его у себя при ?табе.

? вот на этом стали наигрывать всякие иные главковерхи, которых умный Сорокин рассматривал как каналий.

Толпа начала, по обыкновению, садить в стенку черепом и зарычала:

— В одну ду?у брать Ставрополь. Там — зимние квартиры. Там — житница. Там еще много буржуев.

По?ли, навалились и... 15 октября взяли Ставрополь, — иными словами, влетели в отлично расставленную Добровольческой Армией лову?ку.

Положение Сорокина было отчаянное. В конце концов, расправились с ним по-своему: его застрелили у ворот ставропольской тюрьмы.

? Ставрополь был жестоко разграблен.

Ровно через месяц Ставрополь, конечна, был взят Добровольческой армией обратно, а еще через полтора месяца луч?ая, самая стойкая, самая дисциплинированная советско-таманская стотысячная армия погибла частью на полях Ставропольской губернии, частью — в Астраханских степях, частью — в Дарьяльском ущелье на Военно-Грузинской дороге. Сорокин был, оказывается, прав.

Мо?енники же, конечно, заранее приготовили себе сорок автомобилей и на них спокойно, через степи, приехали в Астрахань, а на русских полях, под русским небом, от русской руки безвременно, беспричинно, самым бесславным и презренным образом погибли и полегли десятки тысяч русских же, темных, доверчивых и явно обманутых людей.

?так, Пономарев, сделав?ийся после бритья похожим на комика из провинциальной труппы, был ликвидирован.

По всему городу по?ли обыски и с ними неразлучные грабежи. Была наложена на город контрибуция, запрещенная уже в те времена Лениным. Для того чтобы показать, что указы Ленина для них — ничто, комиссары, для обеспечения назначенной контрибуции, посадили в тюрьму без всякой, конечно, вины человек пятьдесят из видных горожан.

Советская печать, при Пономареве держав?аяся сравнительно приличного тона, теперь сорвалась с цепи. Очень много в этом направлении сделал один из главных руководителей газеты «?звестия» поэт Жихович, по псевдониму Виолончелий Буречарский, которого, по созвучию, все величали так:

— Виолончелий Буречарский.

Это еще очень молодой человек. По виду, по всем повадкам — студент первого курса. Типичный земгусар. Нервное, изможденное лицо. Угрюмый, тяжелый, долго останавливающийся на вас взгляд.

Конечно — футурист. Заглавия стихов, примерно, такие:

— Круглополномыслость.

Несомненная мания величия. Когда с ним кого-нибудь знакомили, то он, первым долгом, делал такой вопрос:

— Вы поэт?

— Нет.

— Боль?евик?

— Нет.

— Тогда нам с вами не о чем разговаривать.

Величественно поворачивался и уходил.

? вот мне неоднократно приходилось видеть, как этот явный яркий дегенерат заражал своей болезнью многие сотни людей.

Буречарский выступал перед толпой, настроенной по отно?ению к нему если не холодно, то, во всяком случае, равноду?но. Здоровым русским, провинциальным людям был явно чужд этот рафинированный, узколобый, бесконечно заикающийся человек. Буречарский и сам это чувствовал и неизвестно, инстинктивно ли, или нарочито, но он всегда в этих случаях пускал в ход такой прием. Он начинал только ругаться и говорить только с восклицательными знаками:

— Бить их надо, сволочей! Колотить их надо, сволочей! На улицу из домов надо выбрасывать их, сволочей!

Театр, мягкая плю?евая обивка, расписной потолок, рампа — все то, что невольно является связанным с какой-то культурой, все то, что нередко заставляло этих же самых людей и восторгаться, и смеяться, — все сразу делалось им чужим и далеким. По мозгу, как капли по камню, било одно только слово:

— Сволочи! Сволочи! Сволочи!

? я видел, как в ответ на непривычное, неслыханное здесь, в этих степях, снова настораживались люди. А молоток стучал все чаще, все более и более гипнотизируя:

— Сволочи! Сволочи! Сволочи!

Это говорил поэт, «король звуков», как писали ему в посвящениях его товарищи по газете. Звонит председательский звонок и насилу останавливает оратора.

— Я про?у вас, товарищ, — говорит председатель, — не употреблять слова: сволочь.

Председатель — мень?евик, присяжный поверенный.

— Хоро?о! — вызывающе отвечает ему Буречарский, король звуков, — я не буду употреблять слова: «сволочь», но кто мне запретит произносить слово: «негодяй?»

Мень?евик растерялся, и по залу, залитому электричеством, к потолку, на котором нарисованы амуры, опять понеслось неустанное, как весенняя капель:

— Негодяй! Негодяй! Негодяй! Бить негодяев! Разру?ать их дома! Выбрасывать в канавы их мебель.

? вот эта толпа, наполняв?ая залу театра, час тому назад сознательно выбирав?ая в председатели присяжного поверенного-мень?евика, — теперь, под этим гипнозом, под дождем бранных слов, явно, на ва?их глазах, начинала огрубевать. Вы видели, что взрослые, солидные и, в боль?инстве, знакомые и известные вам люди поддаются этому гипнозу, этому кулаку, стучащему по кафедре, и, самое главное, этому противному, грубому, бранному слову, то и дело вылетающему из нервных, заикающихся уст.

Вам было ясно, что вот толпа вступает в ту полосу, когда мысль отдельных ее единиц уже перестает работать самостоятельно, когда она остро принимает входящее к ней и, приняв, уже не оценивает, не рассуждает, а только ждет. Она уже загипнотизирована, она — порабощена. Она живет чужой мыслью и чужой волей.

Я видел всякую толпу: и английскую, и французскую, и итальянскую. ? вот только в русской толпе я мог пронаблюдать такое явление: ее очень легко можно взять на бранное слово и, луч?е всего, там, в том помещении, где рань?е, при других условиях, это бранное слово было недопустимо.

Мне теперь понятна сила протопопа Аввакума, который в церкви, со святого амвона, площадными словами ругал никониан. На улице эта брань уже не играет такой роли, на базаре, — тем более, но в театре, но в клубе, но в актовом зале гимназии она заражает русскую толпу быстро и верно. Знал об этом «король звуков» или не знал, но «работал» он таким приемом безо?ибочно.

Вторым боль?евистским писателем был некий Скляров, по псевдониму:

— ?ван Проходимец.

Это был Епиходов от литературы. Он редактировал газету и так, случалось, отвечал своим сотрудникам:

— Стихи ва?и плоховаты, но чувствую, что вы были бы в силах писать философские трактаты.

Вы ясно видели, что этому человеку очень нравится звучное слово «трактаты». Значения его он не понимает и пи?ет его только для того, чтобы видели, как он учен, образован, как он высоко парит над миром, — и даже почтовые ящики, на память потомству, подписывает всеми буквами:

— ?ван Проходимец.

IX

Буречарский и Проходимец — это, так сказать, мозг, роско?ь боль?евистской интеллигенции. Всю остальную волну поднимали на своих плечах комиссары. Это все было, в боль?инстве случаев, зеленая молодежь, 19—20 лет.

Я никогда и никак не мог понять, как седовласые, длиннобородые, солидные русские люди, которые прежде не резали, семь раз не отмерив, — теперь ?ли за мальчуганами, боль?ей частью - выгнанными семинаристами, — ?ли не рассуждая, слепо веря, — ?ли, грабили, убивали своих же братьев по крови, по вере, мучили их и издевались.

Я не узнавал в них русского человека, прежде доброго и великоду?ного.

В комиссарах состояли: курсистка Вальяно, какие-то Петровы, Анисимовы, Провомендовы...

...Зловещие гусли неизвестного при?ельца Коппе играли все громче и громче, перебор струн делался уже таким частым, за которым ?ла стра?ная пляска:

— Пляска смерти.

? вот в одно прекрасное утро по городу распространяется неслыханная, стра?ная, невероятная весть:

— На Холодном Роднике убит Черны?ов.

Первое время никто этому не хотел верить. Черны?ев — самый популярный среди ставропольских масс человек: видный член местной эсеровской организации; человек, усердно гонимый старым режимом, заведующий отделом народного образования в ставропольской городской управе, быв?ий преподаватель Ольгинской гимназии, общий любимец города, предмет оваций на всех митингах.

— Андрей Андреич.

В Семейном собрании был бал печатников. «Андрей Андреич», журналист, принимав?ий участие во всех демократических газетах, — милый, обаятельный, мухи никогда не обидев?ий «Андрей Андреевич», разумеется, почетным гостем был пригла?ен на этот бал, сидел в красном углу и был отпотчеван всем луч?им, что только у хозяев на?лось в печи.

? вот в разгар бала ему был задан вопрос:

— А что вы думаете о красной гвардии, Андрей Андреич?

? захмелев?ий Андрей Андреич беззаботно ответил:

— А ну ее к чертям в болото, эту красную армию! Только тем и занимается, что обыски делать да, вместо оружия, ко?ельки тащить.

?, как во времена Бирона, сейчас же кем-то, незаметно здесь присутствовав?им, было произнесено боль?евистское:

— Слово и дело.

Андрея Андреича палачи поволокли за город на так называемый Холодный Родник и, по рассказам, поставили себе задачу: у живого вырезать сердце. Отрезывали у?и, нос и мучили всячески.

Голова покойного оказалась совсем седою, как у ветхого старца.

? вот когда город, истерически не хотев?ий верить тому, что случилось, принужден был, наконец, поверить этому, потому что и к тому, и к другому, и к третьему подходили люди и ?епотом, осторожно, на у?ко, просили:

— Дайте что-нибудь, на погребение Андрея Андреича, — когда город поверил этому, то понял, что началось:

— Пляска смерти.

Понял и услы?ал, и ужаснулся тому, до какого ритма до?ли уже пальцы гусляра, и каждый гражданин, когда кто-нибудь поблизости произносил это четкое и зловещее имя: «Коппе», — испытывал уже в ду?е тоскуй смертную истому.

Скоро был убит генерал Мачканин, старый почтенный ветеран, герой Карса. Вся его вина была в том, что у него были единственные брюки, да и те — с красными лампасами.

— Ведь не могу же я достать теперь материи на новые брюки? — говорил он, искренне смеясь, обвиняв?им его боль?евикам: — а если лампасы эти вырезать и опять с?ить брюки, то нога не пролезет. Сами же видите.

— Ну, ладно, — зловеще ответили красноармейцы: — мы тебе иные лампасы на?ьем. Пойдем-ка.

Потащили на Холодный Родник восьмидесятилетнего старика и начали на ногах у него вырезать кожу, тщательно и хладнокровно измеряя ее по величине лампас.

? вот тут случилось нечто, напоминав?ее собою рассказы из Страстей Господних об ?осифе Аримафейском.

Поздней ночью к лесу, где лежал труп замученного старика, подполз сын его, Н. П. Мачканин, чтобы взять тело и предать его погребению. Осторожно, царапая себе лицо и руки, он лез по кустарникам, дополз до трупа и, при свете луны, опознал его. ? тут, за этим преступлением, накрыли его красноармейцы:

— А ты чего здесь? — спросили они. Мачканин ответил:

— Вот тело отца хочу похоронить.

— А-а! Тело отца? Вон оно, какие телячьи нежности! А не хоче?ь ли побриться? Что ж ты тело отца небритый при?ел брать? А ну, ребята, волоки его в китайскую парикмахерскую.

? убили его, и труп неизвестно где закопали.

Все эти подробности выяснились потом, на следствии.

Старика же, все-таки, несмотря на смертельный риск, украли и тайком похоронили дома, в саду, и только потом уже, с приходом добровольцев, предали христианскому погребению на кладбище.

Между прочим, вот самое тяжелое и мучительное, что особенно охотно позволяли себе красноармейцы. Без всяких причин, без всяких поводов, в семействах, которые никакого отно?ения к контрреволюции не имели и не могли иметь, — они не позволяли хоронить покойников.

Стояла жара, июнь-месяц, мертвец быстро разлагается, заражал дом нестерпимым запахом гниения. Люди не могли оставаться в комнате рядом с ним, священники отказывались служить панихиды, а ежедневно, утром и вечером, являлся красноармейский нарочный, проверял через окно, на столе ли труп и насме?ливо спра?ивал:

— Ну, как они, дела-то?

? только тогда, когда люди, рыдая и целуя пыльные сапоги комиссаров, уже не просили, а молили о разре?ении предать труп земле, только тогда это разре?ение пренебрежительно давалось, причем позволяли хоронить только ранним утром, когда еще не взо?ло солнце. Погребальная церемония обставлялась так. Приходили солдаты и командовали:

— Ну, черт с вами, с буржуазами... Хороните ва?у падаль. ? когда четыре человека выносили на полотенцах покойника, им вслед командовали:

— Стой! Смирно!

Люди, ожидая команды, как удара бича, останавливались:

— Ну? — гремел даль?е командир, выждав соответствующую паузу:

— ась, два-а... три! Процессия послу?но трогалась.

— Рысью лети, чертовы куклы, а то назад вернем, — раздиралось дальней?ее повеление.

?, обезумев?ие от страха люди, падая от усталости, обливаясь слезами от неслыханных оскорблений и мук, бегом волокли покойника.

А сзади, крепко, обеими руками зажимая рты, чтобы не вырвались из них стра?ные, накопив?иеся проклятия, бежали за гробом родственники и близкие люди.

За ними, корчась от смеха, и, как над ло?адьми, пощелкивая плетьми, поспевали Комисаровы понятые.

Говорили когда-то:

— Ничто не ново под луной.

X

Вся психология русского боль?евизма сводится к тому, чтобы пусть даже без надобности, беспричинно — но обязательно напугать всякого человека. Матросы начали с того, что, подкарауливая прохожих, пугали их из окна совою. Теперь наступила иная пора. Началась вакханалия автомобилей, — и весь город мало-помалу принимает вид сумас?ед?его лагеря.

Как гигантские ?мели, автомобили бесконечно и беспрерывно носились по городу. Пьяные ?оферы ставили предельную скорость и сверху вниз, снизу — вверх массивные грузовые ма?ины мчались по улицам обычно тихого и мирного города. Дрожали стены домов. Развевались по ветру знамена, красные и черные, с самыми устра?ающими надписями. Проклят и отвержен был Богом тот дом, около которого останавливался автомобиль с черным флагом. Это означало, что приехали кого-то взять. Человек же, взятый на этот автомобиль с черным флагом, прощался навеки и с домом, и с близкими, и с миром. Он одно только мог на прощанье приказать:

— Долго жить.

Где-то, кто-то, заочно, неизвестно по каким законам и установлениям, его судил. Называлась какая-то таинственная судебная коллегия, о которой было известно, что в ней принимал участие все тот же Коппе и еще какой-то Шейн.

Выносились смертельные приговоры, и человек, ничего не ждав?ий и ни о чем не гадав?ий, вдруг видел, что к его крыльцу подкатывал автомобиль с черным флагом и какими-то веселыми людьми.

— А ну, миляга, — дружелюбно говорил ему человек из автомобиля, — поедем-ка с нами прокатимся.

— Куда? — спра?ивал человек, бледнея.

— На Кудыкину гору, — следовал ответ, насме?ливый, дружелюбный и таинственный.

Трепещущий человек садился и ... уже не возвращался. Жена, сестра его или мать начинали бегать по малым и боль?им коллегиям, по комиссариатам, по всяким иным советским учреждениям и, наконец, ей объявляли:

— Труп на свалке. Обратитесь к комиссару по охране города, и вы можете получить от него распоряжение на похороны.

? все.

Что, как, за какую вину был замучен человек, об этом допроситься было нельзя, и уже громадным счастьем считалось взять тело, обмыть его и по-человечески похоронить.

Казни производились и без всякого суда, по единоличному распоряжению коменданта Промовендова.

Комендант Промовендов...

Не правда ли? Читателю представляется серьезный, солидный, опытный человек, которому вверяется судьба стотысячного города, объявленного на военном положении. На самом деле это был безусый, двадцатилетний юно?а, кажется, из второго класса. Отец его, психически больной человек, был известен всему городу. Каждый день он аккуратно появлялся на бульваре, весь и на груди, и на спине уве?анный котильонными орденами, и заявлял, что он местный губернатор, а Никифораки, тогда?ний губернатор, — просто плут и мо?енник и что его необходимо, за похищение власти, предать смертной казни. ? сын его, этот комендант, был, несомненно, тоже психически ненормальным. Он приказывал, например, привезти к нему, в комендантское управление, человек 8—10 офицеров и начинал с того, что выстраивал их ?еренгой. Затем, заложив руки назад, медленно ходил вдоль этой ?еренги и пытливо подолгу всматривался в лицо. ? вот тут постепенно начинало совер?аться самое стра?ное. Зрачки его светлых, бесцветных глаз начинали медленно рас?иряться, увеличиваться и постепенно заполняли всю радужную оболочку, так что обычно светлые глаза делались густо-черными. В это время для всех стоящих делалось уже ясным, что «комендант» боль?е ничего не видит, не сознает, ходит, как лунатик, и только рука судорожно, по привычке нащупывает револьвер, да по лицу время от времени пробегает сладострастная, похотливая гримаса. Ничего не видя и не сознавая, голосом клику?и, он вдруг начинал выкрикивать диким фальцетом:

— Вы кто? Ва?а фамилия? Ему отвечали...

— В юнкерское, — тогда коротко командовал он. ? человека отводили, по соседству, в юнкерское училище, сад которого был местом пыток и казни.

— Вы кто? — обращался он к следующей жертве. Отвечали...

— В юнкерское! — истерически и все утончающимся голосом выкрикивал комендант и обращался к следующему:

— Вы кто?

? вдруг случилось, что ему ответили так:

— Быв?ий офицер Жежеленко-Шахов.

В «юнкерское» до этого было отправлено ?есть или семь человек и, или садистское чувство сладострастия было уже удовлетворено, или что-то ярко-знакомое, когда-то близкое и очень поэтому памятное долетело до болезненно-отуманенного слуха, но только комендант уже не истерическим, а как будто человеческим голосом переспросил:

— Как? Жежеленко?

— Да! — последовал ответ.

Курносое лицо мальчугана начало понемногу яснеть, зрачок начал снова сокращаться и, наконец, принял свой обычный вид, к человеку возвращался разум, память и воля и уже голосом, в котором блеснуло сознание, комендант спросил:

— Вы Дмитрия Никитича сын будете?

— Да! — последовал ответ.

? вдруг с Промовендовым случилось нечто неожиданное. Лицо его расплылось в отвратительную улыбку, рот растянулся до у?ей, как-то по-особенному заходили оттопыренные у?и и он, захлебываясь, потирая руки, начал как-то странно хмыкать:

— Хм, хм, хм. Г-гы-гы, — смеялся он, схватывая руку офицера и пожимая ее, — гы-гы-гы. — Дмитрия Никитича сын. Как же, помню, помню... Как же. Гы-гы-гы. Дмитрия Никитича. Помню, помню.

? долго тряс руку, как бы забывая, что ее нужно выпустить.

— ?дите, идите! — говорил он, — идите. С вами я ничего, ничего не сделаю. Вот так ?тука: сын Дмитрия Никитича попался... ?дите, идите... Вот так ?тука! Гы-гы-гы...

Д. Н. Жежеленко, отец офицера, состоит преподавателем Ставропольской духовной семинарии, в которой учился Промовендов, — пользуется и всегда пользовался общими симпатиями всех воспитанников, — вот только это случайно спасло его единственного сына.

Офицер, уже, быть может, попрощав?ийся с жизнью, благополучно вы?ел из застенка.

XI

Юнкерское училище... О, этого места никогда не забудут ставропольцы.

При этом училище есть огромный сад, редко засаженный вековыми, огромными деревьями. Серые, ровные стволы тянутся далеко вверх оголенными, и только около самых концов их, на верху?ках, они укра?ены великолепными, пы?ными, зелеными зонтами. ? поэтому, кажется, что на огромные колонны вверху, как летняя кры?а, искусно наложены пласты прохладной, очаровательной, вечно живой зелени. Здесь, в центре города — всегда тихо, всегда, почему-то хочется смотреть в ясное небо, на белые облака, — смотреть, ни о чем не думать и, разве только задумчиво и медленно, лежа на траве, курить одну папиросу за другой...

О, как, вероятно, тяжело было в этом прекрасном и тихом месте расставаться с жизнью, как тяжело было на заре едва проснув?ейся молодости смотреть в последний раз на эти зеленые вер?ины, в это глубокое, бездонное, вечное небо.

? за что? За какую вину нужно было принимать воистину неслыханные, изысканней?ие нечеловеческие казни? За что? Вот вопросы, которые долго будут вопиять к небу.

Что же они, эти люди, ?ед?ие под знаменами социализма, всюду и везде кричав?ие о братских, пролетарских лозунгах, что же они делали эти люди?

Вот главный их работник, мастер, вдохновенный маэстро, «товарищ социалист», приносящий на землю, как золото, ладан и смирну, — братство, свободу и равенство. Фамилия его — АШ?Х?Н.

Обычного вида русский, незлобивый, рыжебородый мужичок. Отмечен от всех людей он только тем, что на руках у него все пальцы — одинаковой длины: и указательный, и средний, и безымянный, и мизинец. Как будто кто-то когда-то хватил ему топором по руке. ? потом, с наружной стороны кисти, на фалангах, у него, у этого А?ихина, растет длинная рыжая ?ерсть, такая длинная и густая, что ее можно закручивать в висюльки.

Это незлобный мужичок, у которого после на?ли в сумочке столь много трогательных вещиц в роде неболь?ого раздвижного, солдатского зеркальца, открыток с наклеенными розанчиками, — работал спокойно и методично. С чувством, с толком, с расстановкой.

Перед ним ставили живого, молодого, совер?енно голого человека. Сначала А?ихин долго, ученым глазом знатока, смотрел на него, словно примерялся и соображал:

— Много ли с этим будет возни? Каким инструментом луч?е отработать его? ? с какого места начать?

? потом, словно для пробы, брал одну из лежащих перед ним сабель, взве?ивал ее в руке, ловчился, прищурив левый глаз, и сразу, мгновенным ударом, отсекал человеку ухо. Потом тем же приемом отсекал ему руку. Человек падал на землю. Стоны, кровь, проклятия, мольбы убить сразу — не действовали на А?ихина. Он делал перерыв. Садился на ступеньку и, положив кисет на колени, начинал медленно, медленно крутить папиросу, а потом из экономии, — закуривал ее не спичкой, а через увеличительное стекло от солнца. Поглядывая на жертву, бьющуюся на траве уже в беспамятстве от потери крови, он опять, как перед трудной работой, вздыхал, поплевывал на ладони и отсекал человеку другую руку. Затем обязательно вязал ноги, и тогда уже начинал свой знаменитый разговор.

— Слы?ь ты, слы?ь ты, милый человек? — спра?ивал он, - да ты на меня не серчай, не имей гнева... А может покурить перед смертью хоче?ь, а? Ведь там-то, на том свете, не дадут, чай... Покури... Вот табачок. Слы?ь, ты? Покури, говорю.

Жертва хрипела, а А?ихин все совал ко рту кисет и гово¬рил:

— Ну, хоть понюхай... Крутить-то тебе нечем, рука-то вот она... барская, брат, у тебя рука была... Смотри, вот она, рука-то твоя. У, какая! Хоро?ая! Смотри, как подбро?у я ее, руку-то твою.. ?-ах. Во, до самого дерева долетела. Ворону испугал.

? А?ихин, страстный любитель курения, опять начинал вертеть папироску.

На «работах» А?ихина любил присутствовать Промовендов, бросал свою канцелярию, управление, все повседневные работы, ?ел сюда, в этот социалистический Монплезир, — и благоговейно созерцал а?ихинский гений.

Под синим небом, в летний горячий день, истекая молодой, яркой кровью, лежал русский офицер со связанными ногами и отрубленными руками. Кровь лила ручьем, человеком овладело уже полное беспокойство, и глаза начинали покрываться той матовой пленкой, тем пепельным налетом,

А?ихин к этому времени докуривал очередную папиросу и, когда от нее оставался маленький, жгущий пальцы кусо¬чек, он вдруг начинал играть сам с собою, как актер на репетиции без партнера, или с партнером, если при пытке присутствовал Промовендов.

- Барин! - говорил он, обращаясь к умирающему офицеру с умильной, просящей улыбочкой, — господин комендант! - Я человек темный, который не понимающий. Вы уж нас проститя, извинитя... Пепельнички, блюдечки нет ли где поблизости? Я-то, гре?ный человек, грязи, сору терпеть не люблю.

— А вот, — галантно отвечал Промовендов, показывая на офицера.

Тогда А?ихин, сделав понимающее лицо, становился на колени, разжимал пальцами уже смеживающиеся обессилев?ие веки человека и о глаза его, поочередно, ту?ил огонь папиросы.

... В казематах и погребах, где до казни сидели офицеры, на?ли потом такие записки:

— Сижу и жду. Вот слы?у — повели товарища. Тянется время. Скоро придут и за мною. Вот уже идут, нет, не за мною. ? опять не за мною. Опять идут. Снимают замок. Милые, прощ...

XII

Другой палач, второй после А?ихина, пророк его, был КОВАЛЕНКО.

Это был щеголь, прежде всего. Лихо закрученные усики и бесцветные, стеклянные глаза. Руки унизаны кольцами. Здесь всякая смесь: и стекла, и подлинные многотысячные бриллианты. Сапоги — как зеркало. Каблучки выточенные.

Коваленко, несомненно, тоже был садист, но не тихого, как А?ихин, а буйного свойства. По сравнению с А?ихиным смерть от руки Коваленко была сладостной. Этот не издевался, не мучил, не хитрил, а прямо, смертельным ударом рубил ?а?кой по ?ее и только тогда, когда на него накатывал садистский экстаз, — бросался, как обезьяна, на упав?ую, трепещущую жертву, и начинал, рыча, грызть горло.

В народе этот прекрасный, юнкерский сад начали пугливо называть так:

— Китайская парикмахерская.

?, по пути, далеко, площадью, обходить его.

Человек ко всему привыкает. ? эти неслыханные, небывалые ужасы, уже ничего почти не говорили окончательно угас?им нервам. ? с китайской парикмахерской, — еще земля дымилась кровью, — уже пели сме?ливые песенки.

27 июня в Ставрополе вспыхнуло офицерское восстание, но окончилось неудачей и, кровавые вакханалии начали производиться не только зверскою, но торжествующей рукой.

Но... были уже и тихонько в народе ползали осторожные, ?епотливые слухи о каком-то сказочном, таинственном атамане, по прозвищу:

— Шкура, усмиритель собачьих депутатов.

Эта фамилия напоминала простое и такое обычное слово: ?кура и почему-то магически-устра?ающе действовала на советских властей всех рангов. Что-то зловещее слы?алось в этом слове и не давало им покоя.

Они, видимо, все время думали о нем, но боялись говорить даже между собой, даже ?епотом. Разве кто не выдержит, вздохнет и выпустит изо рта вместе с нервным звуком такую мысль:

— Ох, придет Шкура, спустит ?куру, чует ду?а моя! Говорили, что этот Шкура где-то здесь, поблизости, в губернии, и описывали его так:

— Белый, как лунь, старик. С длинною по пояс бородою.

Многие вдохновенно, с загорев?ейся надеждой на скорое счастье, скорое освобождение, клялись, что они в Персии служили под командою этого старика, видели его много-много раз и, вообще, знают прекрасно.

? сами боль?евики уже потеряли прежнюю резвость, прежнюю веселость.

Стали объявлять всякие военные и осадные положения и загонять граждан домой в девять часов вечера, когда на дворе по-летнему было еще совсем светло. Нельзя было даже посидеть у ворот.

— Ох, где-то близко эта проклятая ?кура! — вздыхали боль?евики, — близко!

? вот, рассказывали, что в одно прекрасное летнее утро к ?табу красной армии подъехала одноло?адная, крестьянская подвода. На телеге лежало что-то весьма тщательно покрытое. Мужичок слез с телеги, расспросил, где сидит главный начальник и, когда ему указали, по длинным и далеким коридорам пробрался к самому Александру Федоровичу Коппе.

— Ну? Ты что, товарищ? — спросил его Коппе. Мужичок достал из-за пазухи записку.

— А вот, — сказал он, доставая из-за пазухи конвертик.

— Вам записка.

— От кого?

— А не знаю. Велели передать.

— Да ты откуда?

— ?з Кугульков.

Коппе вскрыл помятый конвертик и прочитал всего только несколько слов:

— Посылаю Вам ва? багаж. Скоро вам всем то же самое будет.

Полковник Шкуро.

«Главковерх» побледнел, почуяв нечто неладное.

Багаж и в самом деле оказался не простой. Прохожие думали, что на возу у мужичка лежат ме?ки с картофелем, а оказалось, что там лежит ме?ок с комиссаром. В ме?ке оказался комиссар Петров, пове?енный полковником Шкуро в селении Кугульта.

Шкуро, повесив его, отобрал у него, кстати, и немалую сумму денег.

Комиссары усыпали покойника красными гвоздиками, положили его в красный гроб и на рыжих ло?адях торжественно свезли на кладбище. За красным гробом ?ли почти все красные части, квартировав?ие тогда в городе, — и при опускании гроба в могилу подняли такую стрельбу, что городские боль?евики, бояв?иеся тогда каждого, самого малого ?ороха, не сообразили сразу, в чем дело, и поскакали за город, подумав:

— Уже наступает проклятый Шкура.

Но, когда узнали, что это был погребальный сигнал, успокоились, но тревога уже прочно и окончательно осела в сердцах. Угрюмым стал ставропольский «Губисполком».

А тут еще то и дело проворовывались самые видные члены его. У одного, у быв?его афи?ера Зайцева, сделали обыск, и на?ли около двухсот солдатских георгиевских, золотых и серебряных, крестов. Своеобразные скальпы. Поднялся скандал. Выяснилось неблаговидное поведение Зайцева, начали предавать его товарищескому суду. Вообще стало неспокойно. Будущее не казалось уже радостным. Стрекоза уже перестала петь. В газетах то и дело появлялись заметки, что такой-то комиссар получает командировку по делам красной армии в Вятку, другой — в Вологду, третий — в Пермь.

— Хе-хе! — подумали ставропольцы радостно и ставропольские боль?евики — не радостно. ? вдруг новый удар молнии. Телеграмма от полковника Шкуро. Ставропольскому «Губисполкому»:

— Приказываю вам сдать город к седьмому июля. ?наче

Говорят, что у Шкуро в ту пору была всего одна пу?ка, но и та — деревянная.

Началась спе?ная эвакуация боль?евистских частей, — такая спе?ная, что даже банковских ценностей не успели вывезти. А их было немало, и не только бумажных. В Государственном Банке одной серебряной разменной монеты было на миллион триста тысяч.

Только один комендант Промовендов оказался на высоте положения.

В Ставрополе было советское учреждение под названием «Чекпрод». Это было отделение московской продовольственной управы. Москва присылала Ставрополю ситцы. Ставрополь платил за них хлебом, — этим делом ведал «Чекпрод». ? вот в помещение этого «Чекпрода» молниеносно влетел с тремя вооруженными матросами Промовендов. Одного матроса оставил у входа, двух взял с собой.

Разыгралась обычная сцена. В руках — наганы.

— На колени! — командует Промовендов. Все бары?ни опустились на колени.

— Деньги! — даль?е командует Промовендов. Кассир, подполз?и на коленях к несгораемому ?кафу, выдал все имев?иеся там деньги, около полумиллиона.

— Будьте здоровы! — прощается Промовендов, — в течение часа не иметь вставать с пола.

? все скрылись так же молниеносно, как и появились, оставив в боль?ом недоумении коленопреклоненный «Чекпрод».

Восьмого июля, в день Казанской Божьей Матери, покровительницы города, в Ставрополь во?ли добровольческие части. На главной площади был отслужен благодарственный молебен, на котором люди пели пасхальным напевом:

— Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ. Ликованию города не было пределов.

Было такое ощущение, будто вы приехали в незнакомый город, откуда-то, из каких-то неведомых тайников, из колодезей, из-под земли люди доставали зарытые и спрятанные вещи; в каждом доме беспрестанно и торопливо разводили утюги, гладили, как дети, все примеряли спасенные вещи, одежду, обувь, радовались, что можно вычистить ногти, не нужно носить латаных брюк; сосед с соседом громко, безбоязненно переговаривались через забор:

— Ну, а у вас как? А у вас?

По-новому заиграла в городском саду симфоническая музыка, и из солдатских руба?ек первые скрипачи немедленно переоделись в черные жакеты.

Ко мне при?ли с визитом молодые актеры и спросили:

— Показать вам, с какими удостоверениями мы ходили, по городу во времена боль?евиков?

Для того чтобы можно было ходить вечером в неуказанный час, боль?евики из городской управы выдавали особые удостоверения.

— Покажите! — попросил я.

Актеры достали удостоверения. Читаю:

- Выдано сие представителю торгового дома Пота? и Перламутр такому-то (имя роли), что он имеет право хождения по городу от 9 до 11 вечера. Комиссар такой-то, секретарь такой-то, номер такой-то. Все было, как следует. Официальный, печатный бланк. Мы, не затворяя ставень и окон, начали смеяться. Про?лое становилось анекдотом.

XIII

Ставрополь имел, несомненно, историческое счастье быть первым русским городом, освобожденным от боль?евистского засилья силами исключительно русских добровольческих войск.

Начались благословенные дни.

Это состояние города определенно можно сравнить с состоянием человека, который был тяжело болен, много ночей, борясь со смертью, провел в бреду, с до крайности повы?енной температурой, — и который вдруг, в прекрасное утро, почувствовал, что организм его явно побеждает смерть, что опасность миновала, что кровь в жилах течет спокойнее, — значит, ко?мар темной ямы уходит от него, значит, все: и этот прекрасный, созданный Богом для счастья и наслаждения мир, и это чудесное, радостное, животворящее солнце, звездное небо, дорогие лица близких людей, — все это еще существует и будет еще долго существовать для него. Он еще полно будет пить из прекрасной ча?и, которая называется жизнью и человеческим счастьем. ?з этой ча?и, которая называется человеческой мыслью, человеческой любовью. Все, что сотворено за две тысячи лет поэтами, скульпторами и архитекторами — все для него.

Умей только черпать и наслаждаться.

— О, какое счастье! Какое богатство! Какая роско?ь!

Приблизительно то же самое переживал выздоравливающий город. Прежде всего, он благодарно похоронил всех замученных. Боль?ая братская могила на Андреевском кладбище — вечный памятник российского лжеболь?евизма, вечное memento more, как:

— Не нужно давать огонь в руки детям.

Какое счастье: нет этих проклятых автомобилей, сотрясающих дома. Никто не врывается к вам в дом без спроса, никто не смеет оскорблять ни вас, ни ва?ей жены, ни ва?их детей.

Что делали боль?евики с детьми?

Одним, разве, можно вспомянуть их:

— Господи! Прости им!

Среди бела дня, на людной улице, группа «боль?евиков» человек 5—6, встретились с девочкой-гимназисткой, которая ?ла в новеньких кало?ах. Только и вины ее было, что эти кало?и. Взрослые люди ре?или «отомстить» за них девочке. Они приказали ей лечь на тротуар. ?спуганная девочка, свернув?ись клубочком и дрожа всем телом, конечно, подчинилась грубым людям. ? один за другим, пять человек, — эти социалисты, — со свистом и ржанием, все поочередно нагадили на нее.

Это днем, на улице губернского города, среди живых людей! За городом слы?на канонада, добровольцы преследуют отходящие советские войска, главковерх Шпак, не чуя завтра?ней смерти своей, еще обстреливает город артиллерией, но все храмы переполнены молящимися. Горят паникадила. Хоры восторженно поют:

— Тебе Бога хвалим!

Люди вспоминают все только что пережитое и спра?ивают друг у друга:

— Да было ли что-нибудь подобное при монгольском иге?

— Господи, — слы?ится ответ, да монголы-щенки, телята в сравнении с на?ими социалистами. Чингисхан. Тамерлан. Да это же — гуманисты!

В особенности, злобно и зверски боль?евики расправлялись с родной церковью. Они, например, брали священнические парчовые ризы и надевали их на коров. В станице Сенгилеевской они венчали старого священника с ло?адью. Водили их вокруг бочки, пели «?сайя, ликуй» и заставляли пить из одного ведра. ?змывались над престолом, гадили в алтарь.

Веет от всего этого болезнью, — стра?ной, удручающей болезнью массового сумас?ествия.

А вот такая картина.

Степь. Знойный день. ?з села в поле выходит группа людей. Среди них — священник. Все они — с обнаженными головами и с лопатами на плечах. ?х сопровождали вооруженные солдаты.

Слы?ится прекрасное, печальное и непонятное под обжигающим солнцем, под синим знойным небом пение:

— Житейское море, воздвигаемое напастей бурею...

Потом слы?ится заунывный печальный возглас священника и так же печально, панихидным распевом, отвечает ему хор.

Вдруг священник останавливается и спокойно просит конвойных:

— Товарищи! Позвольте нам стать на колени!

— А зачем это вам? — спра?ивают товарищи.

— Мы сейчас будем петь: «Со святыми упокой.»

— Ну, черт с вами, пойте! — милостиво разре?ают социалисты.

Люди с лопатами на плечах опускаются на колени и сами себе поют «Со святыми упокой». ?х ведут на казнь. Они поют панихиду самим себе. Этими лопатами через пять минут они сами себе будут рыть братскую могилу.

«Товарищи» смотрят на них, коленопреклоненных, слу?ают пение и... сплевывая, искуривают готовые папироски...

... В театре идет пьеса «Павел 1». Зал полон вооруженных красноармейцев. На сцене появляется артист, загримированный Павлом I. Начинает играть. ? вдруг он ясно видит, что из зрительного зала в него прицеливаются из винтовки. Артист замер. Спасибо, что на?лись такие, что вырвали у «товарища» винтовку, сказав:

— Дурак! Представлению поме?ать може?ь!..

? только эта жажда зрелища спасла, быть может, жизнь даровитому актеру.

... При?ли добровольцы, ко?мары исчезли. ? на глазах оправдывалась русская пословица:

— Стра?ней сон, да милостив Бог.

?. СУРГУЧЕВ

Свидетельствуют архивы

В быв?ем спецхране архива я случайно обнаружил документ со следующим названием: «Акт расследования по делу об аресте и убийстве заложников в октябре 1918 года». Составила этот документ «Особая комиссия по расследованию злодеяний боль?евиков", состоящая при главнокомандующем вооруженными силами на Юге России. Невозможно без содрогания читать описываемые комиссией факты убийства заложников, зачастую ни в чем не повинных людей. Один из современников назвал этот документ «актом безумия». Ужасом веет от каждой строки описания мук людских.

?так, Пятигорск, кровавая осень 1918 года 25 сентября, по городу были расклеены приказы об аресте заложников. В них говорилось, что они «подлежат расстрелу в первую очередь при попытке контрреволюционного переворота или поку?ения на жизнь вождей пролетариата...». А тут как раз и случай подвернулся. По приказу командарма Сорокина были расстреляны «предатели и враги трудового народа»: председатель крайкома РКП(б) В. Крайний, председатель Ц?К Северо-Кавказской республики А. Рубин, уполномоченный ВЦ?К по продовольствию С. Дунаевский, председатель ЧК фронта Б.Рожанский, председатель ЧК Пятигорска М. Власов. Но кто-то должен расплачиваться за «дьявольское убийство луч?их товарищей»! А ну-ка, братцы, ставь к стене «классово чуждый элемент!»

КОГО КАЗН?Л?

?з акта особой комиссии:

1. Рузский Николай Владимировч, генерал от инфантерии;

2. кн. Урусов Сергей Петрович;

3. кн. Урусов Николай Петрович, член Гос. Совета;

4. кн. Урусов Федор Михайлович, генерал-лейтенант;

5. гр. Капнист Алексей Павлович, контр-адмирал;

6. бар. Медем Николай Николаевич, сенатор;

7. Полосков Виктор Александрович, подьесаул;

8. Нарчанов Дмитрий Адамович, полковник;

9. Рубцов, полковник (не расстрелян, освобожден).

10. кн. Шаховской Леонид Алексеевич, полковник;

11. Рухлов Сергей Васильевич, быв?ий министр путей сообщения;

12. Шаховской Владимир Алексеевич, полковник;

13. Добровольский Николай Александрович, быв?ий министр юстиции;

14. Бочаров, полковник;

15. Кощанов Яков, генерал;

16. Карта?ев Дмитрий Тимофеевич, полковник;

17. Пумякин Василий Васильевич, полковник;

18 Пивцов Александр Прохорович, генерал от инфантерии;

19. Санович Ромуанз ?ванович, полковник;

20. Савельев Павел Федорович, полковник в отставке;

21. Пирадов Константин Андреевич, генерал-лейтенант;

22. Тохателов, генерал-лейтенант;

23. Перфильев Сергей Апполонович, генерал-лейтенант;

24. Бойчевский Всеволод Петрович, генерал-майор;

25. Васильев Ростислав, полковник;

26. Смирнов Владимир Васильевич, генерал, быв?ий командующий 2-й армией;

27. Сле?кевич Леонтий ?ванович, генерал-майор;

28. кн. Трубецкой Константин Семенович, полковник;

29. Николаев ?ван, полковник;

30. Рудницкий, генерал-майор;

31. Власов Михаил.Алексеевич, купец;

32. Федоров, подпоручик;

33. Федоров, казак (казнен, но труп не опознан);

34. Назименко Николай ?ванович, генерал-майор (опознан);

35. Чмжевский Николай Константинович, генерал-майор;

36. Русанов Николай Алексеевич, капитан;

37. Мельгунов Анатолий ?льич, генерал-майор;

38. гр. Бобринский Гавриил Алексеевич, вольноопределяющийся;

39. Ефстафьев, жандармский генерал;

40. Радко-Дмитриев Николай, генерал (опознан);

41. ?гнатьев, генерал;

42. Железовский Константин Давидович, генерал;

43. Ка?ерининов, генерал (освобожден);

44. У?аков Сергей Леонидович, генерал-майор (опознан)

45. Тулин, полковник (сведений нет):

46. Бобрищев, подъесаул (сведений нет);

47. кн. Туманов Георгий Алекс.., генерал от кавалерии (опознан);

48. Чичинадзе Петр Мих-ч, полковник;

49. бар. де-Форжет Кост.Мих.., подполковник;

50. кн. Багратион-Мухранский Алекс. ?раклиевич, генерал-лейтенант;

51. Шведов Павел Константинович, полковник (освобожден);

52. Малиновский, подпоручик (казнен, не опознан);

53. Саратовкин, полковник;

54. Покотилов, генерал;

55. Ро?ковский Макар Апполонович, полковник;

56. Дереглазова Вал.Петровна, дочь полковника (освобождена);

57. Бархударов, полковник (казнен, не опознан);

58. Беляев, техник (опознан);

59. Трищатный Константин ?осифович, генерал-майор;

60. Случевский Евг. Федорович, подполковник (опознан);

61. Касперсон (не опознан);

62. Волков Николай, фельд?ер (опознан);

63. Шульман Рудольф Густав, полковник;

64. Костич Борис ?ванович, подпоручик;

65. Попов Алексей Мих.., гвардии-полковник;

66. Войтенко Георгий Матвеевич, подпоручик (освобожден);

67. Шафоростов Александр Вас.., поручик (опознан);

68. ?ванов-Гутарев (убит при побеге);

69. Шалин Антон (казнен, не опознан);

70. Кра?енинников Ник. Серг., член Гос. Совета (опознан);

71. Кузьмин Анатолий, поручик;

72. Пацук, жандарм (освобожден);

73. кн. Тамбиев 1-й (казнен, не опознан);

74. кн. Тамбиев Мурза-Бей (опознан);

75. Щербаков Алекс. ?ванович, делопроизводитель Пятиг. окружн. управы (казнен, не опознан);

76. Орлов Василий;

77. Прокофьев Николай Федорович;

78. Рубахин ?оанн, священник (опознан)

79. Андреев Михаил (освобожден);

80. Махатадзе Георгий Алекс, полковник (опознан);

81. Полонская Эльза (казнена, не опознана);

82. Борис Влад. Семенович, полковник (опознан);

83. Софонов Ник. Александрович, капитан.»

Среди казненных экс-министры, быв?ие члены Государственного совета, сенаторы, вы?ед?ие на пенсию и доживав?ие свой век на курорте, генералы в отставке... Кто из них был явным врагом Советской власти, сказать трудно, но ясно одно: многие из них ни в чем не виноваты перед новой властью. Однако считались потенциальными врагами в недалеком будущем.

КАК ?Х КАЗН?Л?

?З АКТА ОСОБОЙ КОМ?СС??: «?з комнаты их поодиночке вызывали в другую, где снимали одежду, которую тут же бросали на пол. К моменту вызова во вторую комнату 59-го заложника там лежали груды всевозможного платья. Тут же заложникам скручивали руки за спину и туго перевязывали их тонкой проволокой...»

В одном белье в ночь с 18 на 19 октября их повели на городское кладбище, остановились у заранее вырытых могил. Даль?е началось самое стра?ное.

?З АКТА ОСОБОЙ КОМ?СС??: «Палачи приказывали своим жертвам становиться на колени и вытягивать ?еи. Вслед за этим наносились удары ?а?ками. Палачи были неумелые и не могли убивать с одного взмаха. Каждого заложника ударяли раз по пять, и то и боль?е. Некоторые стонали, но боль?инство умирали молча. Только один матрос рубил умело, и обреченные просили его, чтобы он, а не кто-нибудь иной, нанес им смертельный удар».

Один из свидетелей — красноармейцев на следствии показал, что «рубили сначала руки, ноги, а потом уже голову. Да еще перед рубкой начальник отряда нещадно бил их резиновой палкой.» («Доброволец», 1919 г., № 52) Некоторые из этих несчастных были погребены заживо. Стоны их слы?али могильщики, которые при?ли 20 октября 1918 года утром, чтобы насыпать могильный холм. Один из свидетелей рассказывал, что «из могильной ямы даже выглядывал один недобитый заложник, умолял вытащить его из-под груды наваленных на него мертвых тел и просил дать воды. Чтобы не слы?ать его стонов и просьб, могильщики поспе?или забросать его землей.

Заложников казнили не только в Пятигорске.

Журналист Александр Тин писал о тех стра?ных днях: «Кто бывал в Кисловодске, тот знает его солнечные утренние часы, знает длинную извилистую дорожку парка и ту дивную, усеянную миллионами роз площадку, которая носит немного несовременное, но меткое название «царской». Я по?ел по дорожке, ?елестя золотом опав?их листьев. У боль?ой клумбы, где прежде боль?ая пальма гордо возвы?алась над узорным ковром цветов и газонов, смутно виднелись три боль?их темно-алых пятна. Здесь были зарублены арестованные советской властью заложники. Шагах в пяти от рокового места лежал лоскут окровавленной материи. А еще даль?е с визгом и смехом куча дети?ек ползала по мокрой дорожке и лепила песочные пирожки. Я закрыл глаза и отвернулся. Стра?но это сопоставлять. Смеющиеся детские лица и алые лужи на темном песке площади.

Каковы мас?табы «красного» террора на Тереке и Ставрополье? Автор не располагает достаточными для исчерпывающего ответа фактами. По косвенным данным и сообщениям «белой» прессы в Ставрополе и городах Кавминвод было казнено не менее 2,5 тысяч человек. Но точный ответ по-прежнему хранят спецхраны могущественных ведомств и документы о деятельности чрезвычайных карательных органов губернии, до сих пор недоступные исследователям.

Алексей КРУГОВ.

«БОЛЬШЕВ?К? В СТАВРОПОЛЕ»

Специальный выпуск газеты «Гражданский миръ»

Гл. редактор В.Красуля.

Ответственный за выпуск С. ?ващенко

Художник Н. Авсаджанов

Технический редактор С. Раздобреев

Корректор В. ?ващенко

набран и сверстан в ПКП «ФОЛ?АНТ».

Отпечатан в Карачаево-Черкесском

полиграфическом объединении.

Тираж 50000 экз. Заказ № 320.

1991 г.